Но она все не вылетала. А когда, спустя долгое время, вышла наконец, то была раскрасневшаяся, но совсем по-другому, не от стыда. Глаза у нее блестели; она посмотрела на замерших коллег и сказала: ну, покупать «Бейлис» пока не надо, но деньги постепенно собирайте. Лица у коллег не выглядели счастливыми. Они едва сдерживали себя: да неужто этой девке, которую даже король подштанников — так они называли меж собой предпринимателя — вышвырнул к чертовой матери, неужто ей удастся покорить директора, который гомик и педофил, да еще и алкоголик… Не валяй дурака, — сказала наконец одна, — да как же можно с таким-то! Да на него же без слез не глянешь, а если долго смотреть, а тем более целую жизнь… Ну, до этого еще далеко, ответила Мари, пока так, что-то наклевывается, а потом — не думайте, что кто выглядит более-менее ничего, тот таким и останется: к сорока уже никакой разницы, все будто на одну колодку.

Что произошло в директорском кабинете, никому точно не известно. Дело, скорее всего, было так: наш парень, приходя в себя после вчерашнего, достиг в душевном своем состоянии той стадии, когда ненависть кажется повсеместной, когда тебя переполняет чувство, что отец небесный весь этот бардак для того только и сотворил, чтобы довести тебя до ручки, чтобы уничтожить тебя живьем, чтобы поселить в твоем сердце такую боль, которую вынести почти невозможно, но при этом и пальцем не пошевелил и не пошевелит, чтобы хоть как-то смягчить, а тем более прекратить твои муки, потому что вместе с болью он дал тебе волю к жизни, которая, непонятно как, но не позволяет тебе, махнув на все рукой, взобраться на чердак, как — и тут наш парень вспомнил одно имя, это, собственно говоря, был его родной дядя, так что между ними была генетическая связь, — словом, дядя этот взобрался на чердак и повесился, оставив сиротами двух детей. Эти двое детей были нашему парню ровесниками, то есть один, понятное дело, был помоложе. Парень наш, после того как это случилось, первое время жалел их, потом, став подростком, стал им даже немного завидовать, это было в те годы, когда он уже испытывал презрение и отвращение к своему отцу, к его запаху, к его одежде. Он думал о том, что дядя, собственно, избавил своих детей от необходимости ненавидеть его, и поэтому парень, вразрез с общим мнением, да и со своим собственным, прежним, считал двоюродных братьев счастливчиками. В нем самом, в нашем парне, не было такой силы духа, чтобы последовать примеру дяди, или, вернее, в нем было ровно столько силы духа, чтобы, несмотря на боль, примеру этому не последовать.

Дядя смог это сделать — из-за женщины. Любовь, пожалуй, единственное, что способно пересилить, переиначить даже волю творца. Потому что если она, любовь, есть, то только благодаря ей ты можешь избавиться от ужаса, что бесконечное время творца поглотит, раздавит твое крохотное персональное время и ты умрешь, — ты не думаешь ни о том, когда это случится, ни о том, как это произойдет. Именно за это неповторимое ощущение свободы творец всегда ненавидел влюбленных, и вся его энергия, которую он, после того как сотворил мир, оставил на текущий ремонт и прочую профилактику, сконцентрировалась главным образом на том, чтобы по возможности запутать, замутить это человеческое чувство. Несть числа трагедиям, которые он причинил и причиняет тем, кто любит. Но ведь вот какая штука: он настолько озлоблен на влюбленных, что часто действует в ущерб собственным интересам, как, например, в случае с дядей, который благодаря любви выбрал не жизнь, а смерть, но в этом точно так же вышел из повиновения творцу, как и счастливые любовники. Конечно, дяде вряд ли было бы приятно узнать, что то, что он думал о своей жене — а думал он следующее: пока он ходит по лесам, потому что он вообще-то лесник был, должность, между прочим, очень хорошая, он и дрова получал даром на зиму, и знал все грибы, так что они самые вкусные грибы ели целыми кастрюлями, да еще и на зиму сушили. Была у них в саду небольшая тепличка, которую тоже дядя построил, весной там рассаду выращивали, паприку, помидоры, потом салат; салат и на продажу шел. А когда сезон заканчивался, полки в теплице заполняли порезанными грибами, и потом всю зиму ели грибной суп. Ну, и должность эта потому еще очень хорошая, что ты свободно себя чувствуешь, ни от какого начальства не зависишь. В лесном деле ведь невозможно предписать, где, куда и когда ходить, а потому начальству там делать нечего. Конечно, оно известно, что, скажем, в лесах, которые относятся к соседней деревне, наш лесник не появится, но что с этого толку: его все равно не найдешь, как если бы он ходил и в тех лесах, ведь лес — это лес, и даже небольшая его часть слишком велика и непроглядна. Много в такой работе свободы, ну, и одиночество еще, так что у дяди нашего парня была возможность думать, вот он и думал обо всяких вещах, о растениях, о доме своем, о детях, которых он очень любил; потом очередь и до жены доходила. Шагает он меж деревьев, как какой-нибудь герой греческого мифа, и представляет себе волосы жены, ее кожу, представляет все, что он бы с ней делал, окажись она тут, в лесу. Конечно, приходила ему в голову и мысль, что бедняжка сейчас дома одна. Он — в лесу от зари до зари, иногда в лесу и ночует, потому что охотники по лесу бродят, браконьеры, ему за всеми надо присматривать. Ходит он и думает: как, должно быть, ей там плохо одной. И когда дошел он до этой мысли, тут ему и подумалось, что она ведь может найти себе утешение. Вспомнился ему вдруг мужичонка один, небольшой начальник в кооперативе, малая шишка, как говорили в деревне, у него и фамилия была — Киш [26] , и росточку он был небольшого, так что во всем своей фамилии соответствовал. И все знали, вся деревня в курсе была, что мужик тот на всех баб бросается, кого ни увидит, тут же приударит: известное дело, недоростки недостаток свой постоянно норовят как-нибудь компенсировать; этот вот компенсировал за счет баб. И ведь мужичонка этот, размышлял наш лесник, и живет-то недалеко от их дома. Да что недалеко — близко совсем. И тут наш лесник, не особенно даже напрягаясь, словно ему ветром эти картины в голову нанесло, представил, как произошел тот случай, который вообще-то не произошел. Больше того: все, что нашему леснику вспоминалось, а потом все, что он замечал, все вроде бы подтверждало его черные мысли. Подтверждало то, что он придумал, а не то, что произошло на самом деле, а вернее сказать, не произошло. Например, если тот мужик здоровался с ними на улице, то нашему леснику казалось, что с ним он здоровается как-то снисходительно, даже с некоторым презрением, а с женой — так уж ласково, что прямо слюной исходит. С ним — сервус, и все, и это «сервус» звучит как: «эх ты, недотепа, ты там таскаешься по лесам, а я в это время твоей бабе тут засаживаю, ты там с елочками-березками разговариваешь, с косулями в салочки играешь, а я твою жену обрабатываю, в твоей же постели». В конце концов наш лесник взбеленился и потребовал от жены ответа, та, конечно, возмутилась, и в этом ее возмущении лесник наш увидел самое неопровержимое доказательство ее измены — и совсем почернел от горя. А после этого — а, не стоит и рассказывать, что еще было, какие скандалы, и не раз, а десять раз, и в конце концов, после очередного скандала, лесник наш полез на чердак и повесился. Может, только для того, чтобы припугнуть жену, и это ему вполне удалось, она в самом деле перепугалась, когда поднялась на чердак, чтобы взять немного крупы или зерна для кур. Подходит она к груде зерна — и видит в полутьме, что муж там висит. Ты чего там делаешь, — спрашивает она; муж, конечно, не отвечает, и ей пришлось на свой вопрос ответить самой: умер он, вот что он там делает. Хотя причины у него не было, сделал он это, то есть умер, без причины, ведь между женой и тем мужичонкой ничего даже не начиналось. Началось только после смерти мужа: ведь своей беспричинной ревностью он, против своей воли, привлек-таки внимание женщины к этому мужику. И спустя некоторое время после похорон, месяцев, может, через пять или шесть, возникла-таки у них тайная связь, тайная, потому что мужик был женат. Из-за этой тайной связи вдова лесника не смогла больше выйти замуж, и, не считая быстро пролетающих часов, когда наш мелкий мужичонка забегал к ней с той целью, с какой мужики забегают к таким вдовушкам, если этого не считать, то прожила она свою жизнь в одиночестве, и в старости никого не осталось с ней рядом. Дети ее покинули, потому что для них ее связь с тем мужичонкой, возникшая позже, стала однозначным доказательством того, что у отца были все основания повеситься. Как только появилась возможность, уехали они подальше от деревни, сначала учиться, потом работать, и мать, которую они в душе считали убийцей, больше того — отцеубийцей, то есть убийцей их отца — они никогда больше не навещали. Словом, была в этой семье генетическая предрасположенность к тому, чтобы раз и навсегда положить конец боли, однако у нашего парня эта предрасположенность не срабатывала — потому, может быть, что не было рядом с ним или на достижимой дистанции такой женщины, как жена лесника.

Наша училка, Мари, вошла в кабинет, как можно предположить, как раз после такого приступа всеобъемлющей ненависти, когда похмельная тоска перешла в острую жалость к себе и вызвала чрезмерную чувствительность, когда парень наш ощутил, что каждая клетка его тела обнажена и жаждет любви, теплоты и сочувствия. Училка же целый месяц уже ездила на работу из другой деревни исключительно на автобусе, потому что король подштанников отступил от обещанного брака, то есть, собственно говоря, отступил в существующий брак, — в общем, это, возможно, и стало причиной, почему училка не была отослана ко всем чертям, но, напротив, усажена на диван и попотчевана кофе. А может, нашим парнем руководила вовсе не чувствительность, а напротив, соображения целесообразности, и он, посмотрев на эту молодую женщину, почти трезво взвесил скрытые в ней возможности: а что, ведь она могла бы быть моей женой, и вместе с ней мы могли бы продолжить линию, начатую отцом, линию новой крови. Правда, она никогда бы не значила для него так же много, как та сегедская девушка, которую так все хотели заполучить, а заполучил в конце концов какой-то гомик из Лос Анжелеса, а может, и не он, а кто-то другой, неважно, — суть в том, что эта, как ее, Мари, что ли, никогда ему так не будет важна. Ну, и еще он чувствовал, что инициатива в данном случае исходит от нее, и это заведомо снижало в его глазах шансы на настоящую любовь. За всю предыдущую жизнь он привык к тому, что это он бегает за бабами, а не они за ним, они были ему как масло в огонь, горящий в сердце, обратная же связь не могла высечь в нем настоящих эмоций. Если ты не должен бороться за что-то, то получается вроде благотворительного обеда, который ты, конечно, сжуешь, особенно с голодухи, но большого удовольствия не получишь, или вроде бесплатного концерта, когда у тебя в голове одна мысль: что оркестр наверняка играет вполсилы или что это такой оркестр, который пускают играть только на бесплатных концертах, и ты уже слышишь фальшь, и недотянутую мелодию, и несогласованность. Словом, Мари была для нашего парня такой бесплатный концерт, который не мог вызвать в нем такого уж большого интереса, ну, разве что трезвое рассуждение, что билеты на концерты нынче так дороги, что если уж подвернулся случай, упустить его просто грех.

Чего не заходишь, — встретили его в корчме, когда он туда пришел. Да вот же я, сказал наш парень; ну да, это сейчас, а в другие дни? Ты, конечно, наш парень, наш сукин сын, да ведь у одной суки столько сыновей бывает, что и не поймешь. Вон хоть тут, в деревне, кто-нибудь скажет, у такого-то пса — кто отец? Можно даже представить, что у него отцов сразу несколько, — возьми хоть щенков одного помета: все же разные, ни друг на друга не похожи, ни на мать. А как вспомнишь, что за свадьбы творятся в чьем-нибудь дворе, где у суки течка. Сколько кобелей на нее одну вскакивают — запросто может быть, что у нее внутри все взбалтывается, а потом рождаются черт-те какие щенки, которые ни на кого не похожи, потому что не было у них определенного отца, чтобы тот или этот. Вот и парень наш, вполне может быть, тоже такой щенок, про которого не знаешь, чей он сын. Станет такой директором, а потом забудет, откуда он взялся. И что его такая же мать кормила грудью, как и тех, кто ему до сих пор в корчме друг и товарищ был.

Парень наш слушал, как, пускай непрямо, через собак, поносят его мать, но молчал, а потом сказал лишь, что есть кое-кто, из-за кого он не приходил. На что остальные, теперь уже напрямик, мол, да пускай идет твоя мать в такую-то мать… И тут запнулись: как это может быть, чтобы мать шла в такую-то мать, — тут они даже чуть-чуть растерялись, но потом повторили, для простоты опустив одну мать: да пошла, мол, эта баба в такую-то мать. На что наш парень ответил, что не о ней речь, не о матери, до нее мне никакого дела нет, на нее мне насрать. Вот это да, это разговор, хлопали его по плечу друзья. А тогда какого хрена? На что наш парень ответил, что в соседней деревне нашел он кое-кого, и потом сказал, кого, и что все ж таки, как ни кинь, а никуда не денешься, и ему надо семью заводить, и тут как раз эта девка, которая вообще-то учительница у них в школе. Любовь по месту работы, захохотал кто-то сзади, — из этого женитьбы не бывает, только развод. Потому что это такая штука, что у одного из двоих уже есть муж или жена, вот тогда любовь и случается. Был, например, мужик один, он в библиотеке работал, и к пятидесяти годам понял, что он — другой, не такой, какой с женой был; или стал, один хрен. И тогда вдруг увидел тридцатилетнюю бабенку, которая уж точно могла бы сделать его таким, каким он хотел стать. Словом, ту бабу, для которой вообще-то был прямой интерес сделать его таким, потому что не было там другого мужика, чтобы он мог спасти ее от приближающейся старости и от одиночества, которое грозит бабе, если она до тридцати так и не вышла замуж. Есть такой социологический факт, что в конторе и вообще на работе каждая свободная женщина, особенно около тридцати, даже если она вообще-то очень порядочная, никого, скажем, не обманывает, не ворует, не карьеристка и так далее, так вот она, собственно, исходя из этого социологического факта, обязательно разрушает какой-нибудь брак, чтобы тем самым привести к полному материальному и душевному краху брошенную жену и детей, ну и, конечно, мужа, то есть теперь уже ее мужа, и отца ее детей, у которого вообще-то ни материальных, ни эмоциональных условий не было для того, чтобы создать новую семью. Словом, такова она, любовь по месту работы. Счастье еще, что у нашего парня ни жены, ни детей нет, потому что той бабе даже это не помешало бы попробовать его захомутать, как последнюю и вместе с тем единственную возможность, поскольку нигде на обозримой дистанции нет никого другого, более или менее подходящего, — словом, даже жена и дети не помешали бы ей накинуть на него свои сети.

Да нет же у меня жены, — сказал наш парень, и некоторое время ломал голову над вопросом: если нет жены, то может ли тогда идти речь о похожей социологической ситуации, ну, в том смысле, что все эти ее ласковые слова, и взгляды, и лицо ее, когда она, например, говорит, что никогда не испытывала такого с мужчиной, ни телом, ни душой, — словом, может ли быть это описано не с точки зрения психологии, а как социологическая ситуация. Ему вспомнилось собственное решение, когда он выбрал именно эту женщину, Мари, вспомнилось, что логические умозаключения были тут более весомыми, чем чувства, — и ведь смотри ты, как интересно: умозаключения в конце концов превращаются в чувство. Сейчас, когда они с Мари стали близки и в физическом смысле, когда стали строить планы на будущее, которое они проведут вместе, — он чувствовал, что почти любит ее. Может, это и есть любовь, размышлял он, а то острое желание, которое он испытывал к женщинам до сих пор, особенно тут стоит упомянуть ту сегедскую девушку, — может, это не любовь, а просто жажда жизни, во всяком случае, той ее стороны, где без женщины никак, и в фокусе этой жажды как раз и оказалась Мари. Получается, что он, собственно, влюблен в любовь, а не в определенную женщину. Но тогда как это возможно, продолжал рассуждать он про себя, как тогда объяснить, что другие женщины, и в том числе все эти училки младших и старших классов, которые так откровенно предлагали ему себя, не способны были удовлетворить его жажду любви? На минуту у него появилось предположение, что женщины эти не устраивали его чисто с практической стороны: например, у них были мужья и дети, или они выглядели очень уж пожилыми. По всей вероятности, в таких случаях ты из всего ассортимента тоже отбираешь самый подходящий вариант, есть в нас такая инстинктивная потребность отбора. Потом он вдруг подумал, что эта женщина, Мари, довольно красива и душа у нее есть, вот поэтому… И тут ему уже не пришло в голову, что все это, в том числе и красота ее — мол, покажу я этой команде, которая перехихикивается у меня за спиной, дескать, посмотрим, кто себе выхватит этого урода, покажу я им, что могу и я найти себе жену не хуже, чем у других, а то и лучше, — в общем, ему не пришло в голову, что все это тоже опирается на практические соображения, что, может быть, вообще все решения в делах любви принимаются, собственно, на основе пускай неосознанных, никогда не формулируемых в законченном виде, но все-таки рациональных соображений.

Так что вот из-за нее, — сказал он в корчме, и что скоро свадьба. Ага, откликнулся кто-то, помнит он эту семью. Был там и отец, но он как-то рано откинул копыта, так что девка без отца росла. Не хочу тебя зря пугать, — это говоривший к нашему парню обратился, — но если муж рано умирает, то тут стоит присмотреться к жене. Ну, не то чтобы мышьяк там, или спичечные головки, растворенные в чае, или соляная кислота, — у баб есть и другие способы, куда более коварные. Так ведь — сколько мужиков умирает молодыми, сказал наш парень, несчастный случай, например. И все равно надо приглядеться к жене, настаивал говоривший, потому что — куда мчался, скажем, тот мужик, — и тут прозвучало имя одного из жителей деревни, — куда он так спешил, что на повороте его прямо намотало, вместе с машиной, на дерево, пришлось автогеном да пилой работать, и дерево-то после этого к чертям засохло. Проще было бы спилить дерево и снять с него, как кольцо с пальца, машину вместе с тем мужиком… В общем, куда он летел, ну, куда, — спросил говоривший и ткнул пальцем в воздух над головой. А куда? — заинтересовался наш парень. Этого я не знаю, но ясно, что жена его куда-то послала, факт.