Ах ты, мать его, — тут же отозвались другие, — да ведь тогда выходит, она — и тут они назвали вдову, которая после смерти мужа одна растила детей и никогда больше не вышла замуж, вычеркнула из своей жизни всех мужчин, настолько важны были для нее умерший муж и дети. Правда, иные считали, что мужики ей вообще не очень были нужны, потому-то она так легко сумела устоять перед грехом, вернее, поскольку в этом случае новое замужество грехом не считается, то перед любовью. Тогда, выходит, баба его и убила — тут прозвучало имя ее бывшего мужа, — ведь какой мужик был, какой молодец, а она взяла его и убила, мать ее.

Чушь собачья, — сказал наш парень, — куча же людей найдется: хоть у них жены нет, все равно умирают молодыми. Эй, эй, — сказал тот, который показал себя большим знатоком подобных убийств, — там ведь тоже есть какая-нибудь баба: или любовница, ну, или мать. Вот к ним и надо приглядеться. Бабы, они все, даже матери, способны убить. Ведь сколько таких, кто, например, доводит детей до болезни, и чем доводит? — вечными требованиями да слезами, им лишь бы оставаться самыми главными для ребенка, чтобы ребенок чувствовал, что без них он пропадет — и в конце концов в самом деле пропадает. Потом, есть и такие матери, которые как раз беспечностью своей загоняют детей в гроб. Словом… Мужики собирались еще что-то сказать, но не могли вспомнить, что, и как забрели в эту тему, забыв, что причиной была возможная женитьба нашего парня и что они знают эту семью. Они же все время пили, пока говорили, и пили, конечно, и до того.

Приходи почаще, — сказали они нашему парню, а он ответил, мол, будьте спокойны, приду, — и пошел прочь, домой, к матери, которая рада была, что, хоть и очень редко, но видит сына в относительно трезвом состоянии: значит, ступил на правильный путь. Каждый к этому приходит, думала она. Даже ее сын. Было у нее в голове что-то в том роде, что в мире добро всегда побеждает зло, надо только дождаться. Хотя всё вокруг, да и сама ее жизнь, противоречило этому, она все-таки верила в добро. Вера эта — вроде того, как человек с младенчества учится говорить. Если он слышит подобное уже в первом классе, на уроках закона божьего, то вера в добро становится как бы знанием, входит в число важнейших сведений о мире, и от этого он уже никогда не избавится. Даже когда с ним случится что-то ужасное, например заболеет раком, и он не просто умирает, а перед этим его еще беспощадно распотрошат, тем самым не к выздоровлению подталкивая, как обещали, а дальше в болезнь, к жутким мучениям, а современная медицина, она только продлевает и дикую боль, и страдания, причем не из какого-то там милосердия — как можно из милосердия причинять боль! — а потому, что соцстрах платит врачам до тех пор, пока они что-то еще могут делать с больным; конечно, они-то там, между собой, прекрасно знают, что надежды никакой нет, да они и не вкладывают в это дело слишком много энергии: впихнут человека в операционную, отпилят ногу, пораженную саркомой, потом вырежут половину легких, потому что там метастазы, и до тех пор обрезают понемногу от бедняги, пока хоть что-то остается, чтобы близким было что в гроб положить, зато денежки на счет больницы текут и текут, и это дает возможность учреждению здравоохранения функционировать дальше, давая возможность новым больным страдать, а врачам продолжать свою работу, работу живодеров.

А тот, кто туда попадает, к ним в руки, даже тут способен думать, что все это — ради добра, например для того, чтобы очиститься, освободиться от грехов, которые ты совершил за свою жизнь, чтобы потом, после смерти, уж в самом деле все было совсем хорошо. То-то человек удивился бы, обнаружив, что после смерти вообще ничего нет, и его самого нет, а потому он ничего там не обнаружит.

Вот и в душе матери нашего парня глубоко жила эта вера в хорошее, хотя она не могла бы даже сказать более или менее определенно, собственно, что это — хорошее. Хорошо ли, скажем, если у человека есть жена и ребенок, и не является ли это так называемое хорошее всего лишь предисловием к чему-то очень плохому, трагическому? Или наоборот, то плохое, что с тобой происходит, может быть, есть залог чего-то прекрасного, что ждет тебя в будущем? Например, мужчина, ну, или женщина, отстрадав в браке сколько положено, прожив в муках каждую секунду, именно поэтому будет потом способен на такую любовь, какую раньше даже представить себе не мог. Или, чтобы хоть как-то спасаться от домашнего ада, он вечно, до поздней ночи, торчит на работе и, раз у него такое море времени, в конце концов изобретет что-нибудь потрясающее, за что получит огромные деньги и всемирную известность. И у этого мужчины, ну, или у женщины, как раз и было, пускай в подсознании, главное желание: придумать что-то такое грандиозное, как теория относительности. И условием для этого как раз и могла стать невыносимая семейная жизнь. И мужчина этот, ну, или эта женщина, чувствует себя невероятно счастливым аж несколько лет, пока организм и нервная система выдерживают побочные следствия мировой славы и немеряных денег.

Мать нашего парня, конечно, ни о чем таком не думала, вообще не пыталась понять, что от чего происходит: вытекает ли из плохого хорошее, из одного действия — другое действие, или это тоже лишь вопрос своего рода веры, когда человек связывает вещи у себя в голове, чтобы они не рассыпались на куски. Она видела только, что парень вроде бы ступил на хороший путь, потому что — почему не назвать хорошим делом то, что он собирается жениться, а это потом создаст возможность для рождения ребенка или детей. То, что парень в конечном счете будет проводить время не с приятелями алкашами в корчме, а дома, это и для здоровья должно принести позитивные результаты. Такой поворот мать считала настолько благоприятным, что с гордостью рассказывала всем, например соседям, как наладится теперь у них с сыном жизнь и как жаль, что муж ее не дожил до этого. Соседи, как и положено, притворялись, что тоже рады, но когда она ушла, сосед негромко сказал жене: ладно, подождем, чем все кончится. А чем это может кончится, спросила жена, сосед же только посмотрел на нее, и на лице у него написано было, что он имеет в виду.

После свадьбы, которую сыграли скорее, чем принято, парень наш сказал матери, — они были в кухне, она готовила обед невестке и сыну, — в общем, он сказал, что они попробуют жить отдельно. Мать повернулась спиной к плите, лицо у нее было влажным от пара, поднимавшегося от кастрюли. А здесь вам что, плохо? — спросила она; парень ответил: да нет, хорошо, только новая семья должна жить сама по себе; его молодая жена кивала: да, сами по себе, они это давно уже обсудили, только ждали подходящего момента, чтобы сказать об этом, и этот момент как раз подходящий, так что не стоит пенять, почему не сказали раньше, вот, сказали же, и нечего сомневаться, что этот момент самый что ни на есть подходящий.

Ладно, сказала мать, а про себя подумала, что вовсе не ладно, просто в таких случаях полагается говорить: ладно. Знала она таких, которые не соглашались — и тем самым окончательно теряли детей, которые не только не оставались с родителями, но и из деревни уезжали, а то и вообще из страны, и оставались от них всего-навсего две открытки: Поздравляем с Рождеством, Желаем счастливого Нового года, — и еще: С приветом из — и тут стояло название какого-нибудь курортного города. Ладно, — сказала она, хотя в тоне ее звучало «неладно», и добавила, что после обеда достанут они из комода сберкнижки, которые еще отец открыл, чтобы помочь сыну, когда тот будет покупать жилье в Будапеште. Чтобы не говорили родители будущей будапештской жены его сына и новая родня, которая появится с его женитьбой, что это благодаря им парень может жить в столице. Чтобы потом он всю жизнь чувствовал себя им обязанным, как было с ним, его отцом, когда он поселился в доме тестя. Ну уж нет, у его сына жизнь будет другая. Ему не придется на каждом воскресном обеде изображать благодарность, что в будапештских семьях, собственно, вроде как обязательное дело, родители там требуют от детей, чтобы те показывали им, что они к ним относятся как к родителям, это у них вроде ритуала, скажем, вроде мессы, на которой надо прочитать семейное «Верую», дескать, верую в семью единую, а потом мать произнесет проповедь о счастливой судьбе детей своих, о том, чем они, родители, ради детей своих пожертвовали, не считая обеда, который, конечно, и сам по себе вроде как дар детям, о том, какие прекрасные вещи придумали для них они, родители, и как они могут обратить свои связи и деньги на дело благополучия детей, если дети и в дальнейшем будут выражать свою благодарность. Оплатят, например, им тур в Тунис, горящую путевку, потому что у детей все равно не наберется столько денег. И дети прямо там, у обеденного стола, опустятся на колени, и мать скажет: вкусите от плоти семьи нашей, и тогда вкусят они обед… Иногда такой обед проходит быстро, потому что хозяйка вообще-то терпеть не может возиться на кухне с кастрюлями, для нее обед — только способ продемонстрировать свою власть, она даже суп не варит, если можно, но иногда суп все-таки имеет место, чтобы обед выглядел настоящим обедом, или потому что второе блюдо — это, скажем, пшеничная каша с вареньем, которая полноценным блюдом не считается, в общем, чтобы такое несерьезное блюдо было дополнено хоть чем-нибудь содержательным.

Нет, сказал отец нашего парня, я в лепешку разобьюсь, но соберу хотя бы на полквартиры, и заплачу, и расписку попрошу, на случай, чтоб не забыли, потому что эти будапештцы такой народ, все забывают, они, конечно, не вспомнят, что деньги получили от деревенского родственника, они будут помнить только, что мужа получили для своей дочери, у которого ни связей, ни родни, во всяком случае, такой родни, которая могла бы войти в их круг. И, конечно, сразу выкинут из головы, что вместе с парнем к ним и денежки пришли, а не будь этих денежек, то пештская родня, которая вообще-то была будайской, но в деревне о них говорили «пештские», — словом, пештская родня эта не то что квартиру, а конуру собачью не смогла бы купить.