Горец ухмыльнулся. Эх, молодцы, одним ударом повстанцы покончили с командованием резервации, даже если комендант и успел выбраться из постели на передовую, взрыв в самом сердце резервации посеет панику среди летиан.

До намеченной вышки оставалось всего ничего, когда возле казарм затрещали автоматные очереди. Там завязался неравный бой, каждый летианин был вооружен автоматом, пистолетом, резиновой дубинкой, электрошокером, а восставшие заключённые лезли на амбразуру в лучшем случае с арматурным прутом, выломанной из нар доской, а то и с голыми кулаками, да слепой праведной яростью. Пока их там всех не положили, надо помочь сострадальцам огоньком, а для этого нужно как можно быстрее захватить пулеметную точку.

Горец прибавил скорости, уже не обращая внимание на осторожность, и тут же нарвался. Завернув за барак к поляне каменных мешков, он наткнулся на двух надсмотрщиков, придерживавших под руки хрипящее и корчившееся в судорогах существо, облачённое в чёрный монашеский балахон, подпоясанный веревкой. Капюшон сбился с его головы, обнажив волосатую оскаленную морду, перетянутую шипастыми кожаными ремнями. Существо хрипело, рычало, изо рта пузырилась кровавая пена, а глаза бешено вращались. Оно пыталось вырваться из рук надсмотрщиков, но они крепко его держали.

Завидев выскочившего им на встречу заключённого с автоматом наперевес, летиане опешили, выпустили из рук корчившегося от боли Цепного Пса, он упал на землю и забился в судорогах, и потянулись к автоматам, висящим на спинах. Воспользоваться ими они не успели.

Горец моментально сориентировался и первым открыл огонь. Расправившись с надсмотрщиками, он, сам не зная зачем, всё больше из жалости к нелепому существу, испытывающему дикие муки, прикончил его короткой очередью. Цепной Пёс принял смерть как избавление и затих. Его безумные глаза успокоились, а на лице проступила улыбка.

Никита опустился на колени, силясь унять скачущее встревоженное сердце. В груди болело и сворачивалась спиралью змея, он внезапно разучился дышать, пробовал вздохнуть, но воздух отказывался входить в легкие. Горло горело, а глаза чесались. Никита выронил автомат из рук, он звякнул металлом об лежащий на земле булыжник, и упал на выставленные перед собой руки. Стоя на коленях, упершись ладонями в землю, он почувствовал, как к глазам подбираются слезы отчаянья и досады. После всего того что он пережил, после всех испытаний и забрезжившей на горизонте надежды на спасание, он умирал и ничего не мог с этим поделать. Его сворачивало от боли в дугу. Сердце скакало галопом, и Никита понимал, что вот сейчас оно не выдержит и разорвется в клочья, не дожив до спасения, до счастливых слез Ежонка и скупых мужских объятий Бориса Тюрина. И вот когда он уже совсем отчаялся, а перед глазами появилась багровая пелена, воздух пробился в легкие. Он глотнул, потом ещё, а затем жадно задышал. Боль, терзавшая грудь, медленно отступала. Приступ миновал.

Горец утёр грязным рукавом вспотевшее лицо и поднял автомат. У него появился второй шанс. Он дал себе тут же зарок, что как только доберется до цивилизации, ляжет в медкапсулу на полное обследование. Не хватало ещё в век высоких технологий, умереть от банального инфаркта.

После пережитого приступа бежать было тяжело, к тому же ровная поверхность сменилась петлянием между дыр в бетоне по поляне каменных мешков. Часть мешков были пусты и ждали своих обитателей, но большая часть была заполнена. Измождённые, истерзанные гореваны смотрели на него снизу с надеждой и тянули к нему руки, умоляя спасти.

Он бежал мимо них, приговаривая на ходу:

— Подождите, только подождите. Все будет хорошо. Скоро придет спасение. Осталось чуть-чуть.

Захватить пулемётную вышку оказалось проще всего. Летианин был так поглощён зрелищем прорывающихся на территорию резервации повстанцев, что заметил поднимающегося Никиту в последний момент. И тут сплоховал. Он подумал, что это кто-то из своих и упустил момент, когда ещё можно было повернуть дуло пулемёта к лестнице и снять лазутчика. Летианин окликнул Никиту, его глаза расширились от ужаса, увидев коричневую робу заключённого и нашивку перевёрнутое вверх корнями умирающее дерево, знак горевана, и в ту же секунду рождавшийся в горле крик затих. Никита спустил курок, и короткая очередь перечеркнула грудь дозорного. Он сделал шаг вперед, покачнулся и, перекувыркнувшись через ограду, рухнул мёртвым мешком вниз.

Горец бросил ненужный автомат, подскочил к пулемету, и отвернул его в сторону казарм, где шёл неравный бой. Залёгшие по кустам бывшие заключённые держали на прицеле все входы и выходы из казарм. Казармы ощетинились дулами автоматов и никого не подпускали к себе. Вмешавшийся Горец переломил ход боя. Подавив огонь из казарм, он позволил гореванам ворваться внутрь, и переключился на главный охранный периметр.

Повстанцы прорвали его. Прицельными ударами артиллерийских установок они смели пулеметные вышки охраны, разрушили главный административный корпус резервации, и, судя по поднимавшемуся дыму, добрались и до инкубаторов. На расчищенную территорию ворвались вооруженные повстанцы, и бои с летианами завязались на улицах между бараками.

Горец как мог помогал повстанцам, прицельным огнём расстреливая летиан, встававших на пути у освободителей. Время от времени его пулемёт умолкал, требовалась перезарядка, но вскоре тут же возобновлял работу.

Его заметили, и оставшиеся в живых пулемётные вышки летиан сосредоточили огонь на нём, но Никита, вжавшийся в доски настила, молил только об одном, чтобы свои его не подорвали, не разобравшись в чём соль.