Недалеко от хутора была речка. Подходила она к самому саду и, огибая его и балку, текла вдаль, туда, где на горизонте виднелось зеленое море плавней. Гай с довольной улыбкой переходил от одного дерева к другому, радуясь будущему урожаю. Побродив по саду, Гай вышел к речке, к тому месту, где она, повертывая в сторону, расширялась, образуя небольшое озеро с песчаной отмелью.

Все озеро было усеяно плавающей птицей. Перемешивались две огромные стаи: одна — белых уток, а другая — белых и серых гусей. Тут же плавали первые утиные и гусиные выводки.

Немного в стороне, ближе к противоположному берегу, густо заросшему камышом, ныряли дикие утки, плавали лыски и водяные курочки, а на самой отмели важно прохаживались белые цапли. Над озером кружились с пронзительным криком чайки.

Гай долго стоял, прислонясь к старому вязу, росшему на полдороге от сада к речке, потом, улыбнувшись, пошел назад. Пройдя садом до амбара, он сел на крылечко, подставив солнцу и легкому ветерку непокрытую голову. Было так приятно греться в солнечных лучах и смотреть на возню маленьких еще совсем желтых цыплят.

Из кухни выглянула голова Деркачихи. Увидев есаула, Деркачиха торопливо поправила прическу и, немного жеманясь, пошла к амбару.

— Вы бы отдохнули перед обедом.

Есаул подвинулся, давая ей возле себя место.

— День так хорош, что спать никак не хочется. Сядьте, Глафира Степановна, поговорим.

— О чем говорить–то мне с вами, Виктор Мартынович?.. Необразованная я, едва читать могу.

— Если даже это так. все–таки вы очень привлекательная… и умная женщина. Ведь таким хозяйством управлять тоже не каждый может.

— И не говорите, Виктор Мартынович, просто с ног сбиваешься. Тяжело мне без мужа, все одна и одна… — Глафира Степановна кончиком передника вытерла глаз.

— Да, хозяйство большое. Замуж вам надо. Женщина вы молодая, богатая…

— Вот этого–то я и боюсь. Полюбишь какого человека, а ему не я нужна буду, а хутор мой… Да и хоть сама я без образования, а за необразованного выходить–то не хочется. Муж–то офицером был, отвыкла я от грубости.

— Зачем же за необразованного? На вас любой офицер женится.

Есаул придвинулся ближе и взял белую пухлую руку Деркачихи.

— Вы смотрите, и руки у вас белые да красивые, как у настоящей барыни.

— Что вы, Виктор Мартынович! Вечно вы шутите. — Глафира Степановна засмеялась. — Пойду я, а то ваши офицеры увидят — еще чего плохое подумают…

Она поднялась и торопливо пошла к дому. Есаул подумал: «Красивая баба, а главное — богатая. С таким хутором, ежели с умом управлять им, жить можно хорошо. А что, если в самом деле жениться на ней? Не век же в холостяках ходить, сорок лет скоро стукнет… Когда выбьем большевиков с Кубани, не пойду я на Ростов наступать. Возьму отпуск и останусь на хуторе…»

Он хозяйским взглядом оглядел двор. «Вот скотный сарай обмазать надо, да и крышу перекрыть, а у дома крылечко новое сделать и ставни покрасить заново… в зеленый цвет. А сад хороший… да, хорош сад! Любил дед Деркач с садом возиться, яблонь одних шестьдесят семь корней… хорошо этак зимой: на дворе вьюга, метель, а ты в чистой комнате сидишь за столом, а на столе перцовочка и гусь жареный с яблоками… Нет, что тут колебаться, ей–богу, женюсь».

Он решительно поднялся. «Пойду сейчас скажу ей об этом… Нет, лучше после… А вдруг кто–нибудь опередит? Нет, пойду–ка я сейчас и скажу: «Глафира Степановна, я всю жизнь мечтал построить хутор и бросить военную жизнь…» Нет, это не годится, лучше так: «Дорогая Глафира Степановна, я с первого раза полюбил…» Нет, опять не то. Ну да ладно, придумаю что–нибудь. Разве выпить для храбрости? Тьфу, черт, да что я, юнкер, что ли? Пойду!»

Деркачиху нашел есаул в спальне. Она только что сняла с постели тюлевую накидку и собиралась лечь. Завидев в дверях высокую фигуру есаула, удивленно вскрикнула:

— Ой, не заходите, Виктор Мартынович, я в одной нижней юбке!

Но есаул уже вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Глафира Степановна, я человек немолодой, не подхорунжий какой–нибудь… Словом, я хочу на вас жениться.

Деркачиха охнула и села на кровать.

После, после, Виктор Мартынович, подождите, я оденусь.

— Зачем же одеваться? Я…

— Не подходите ко мне… Я боюсь вас, Виктор Мартынович!..

Но есаул сжал ее в своих объятиях и целовал в лицо, в шею, в грудь.

…Сухенко приехал глубокой ночью. Генерал уже спал в своей каморке, сладко посапывая.

Маленькая керосиновая лампа стояла на табуретке рядом с койкой и отбрасывала неровный свет на заросшее седой щетиной лицо генерала. Сухенко с минуту всматривался в спящего, потом подошел к койке и решительно тронул за плечо. Генерал открыл глаза. Узнав Сухенко, сбросил с себя бурку и сел на койке: