Кстати, именно это прозвище адмирала особенно бесило, красноречиво намекая на его недавнее иудейское прошлое. Дело в том, что еще много лет назад монахи-францисканцы на своем тайном языке стали называть этим словом тех, кто не мог доказать со всей очевидностью, что ведет свой род от «старых добрых христиан».

На городских стенах Санто-Доминго слишком часто стали появляться надписи, оставленные изгнанниками, гласившие «Генуэзский фараон — свинья», а дух зреющего бунта уже определенно веял повсюду, так что даже по-настоящему преданные короне кабальеро стали серьезно задумываться.

Больше того, теперь Колумб не мог доверять даже собственной гвардии, поскольку, несмотря на то, что в подвалах своего дворца адмирал хранил целое состояние, более шестисот тысяч мараведи, и это не считая того золота, которое приносили ему новые «копи царя Соломона», ни солдаты, ни офицеры, ни служащие уже много месяцев не получали жалованья. Вот только вице-королю бесполезно было об этом напоминать, ведь он уже не мог думать ни о чем, кроме собственного обогащения.

Чтобы как-то успокоить банкиров, писавших из метрополии письма с настойчивыми требованиями той доли золота, которое он уже считал исключительно своей собственностью, адмирал не придумал ничего лучшего, как затеять подлую войну с мирными племенами, захватив более шестисот пленных. Их он и отправил в Севилью в качестве оплаты долгов, гнусно посмеявшись таким образом над приказом королевы, гласившим, что ни один местный уроженец, не захваченный в плен во время сражения, не может считаться рабом.

Тираны Колумбы даже не посчитали нужным подобрать верные слова, чтобы хоть немного успокоить людей, возмущенных подобной несправедливостью, а потому стоит ли удивляться, что народный гнев с каждым днем нарастал, но пока ни у кого не хватало решимости положить конец столь опасной ситуации.

Так что донья Мариана была только рада покинуть остров, пусть даже бегство грозило ей виселицей. За последние месяцы она окончательно убедилась, что ее сильный характер и вольный дух рано или поздно станут причиной столкновения с братьями Колумбами, и результаты могут быть самими непредсказуемыми.

— Здесь, бесспорно, намного лучше, — заметила она, любуясь, как легко «Чудо» скользит по воде. — И если уж мне суждено болтаться на веревке, пусть меня сначала поймают.

Она снова подняла голову и посмотрела на капитана Соленого — на его безмятежном лице явно читалось удовлетворение быстрым ходом и превосходной маневренностью корабля. Ингрид в очередной раз уверилась, что пока она стоит рядом с ним на этой сверкающей палубе, еще пахнущей смолой, можно не опасаться даже адмирала.

— Теперь это мой дом, — прошептала она. — Мой корабль, моя крепость, мое прибежище. Океан так велик и безбрежен, в нем столько островов, что искать нас — все равно что искать иголку в стоге сена. Как в подобном месте найти человека, если даже нет уверенности в том, что он жив?

— Расспрашивая.

— Но кого? — спросил Луис де Торрес. — Невозможно бродить по неизвестным землям, кишащим дикарями, с расспросами, не видели ли они случаем рыжего гиганта.

— А почему бы и нет? — улыбнулась донья Мариана. — Вопросы имеют свою цену, а в наших трюмах полно тканей, бус, колокольчиков, зеркал, кастрюль и ножей. В конце концов всё это приведет нас к Сьенфуэгосу, где бы он ни был.

— Вы так верите, что однажды найдете Сьенфуэгоса, как будто готовы на это положить всю жизнь.

— Хотите сказать, что Сьенфуэгос стал для меня чем-то вроде бога? Ну и ладно. Пусть так.

Бывший королевский толмач до сих пор не забыл, как любовался сильным, ловким и веселым парнишкой, когда тот с легкостью взлетал по вантам «Санта-Марии», яростно драил палубу или голышом прыгал с палубы в воду. Он и сам считал его самым неотразимым мужчиной, какого только встречал, и поневоле вынужден был признать — нет ничего удивительного в том, что женщина, любая женщина, готова отдать все свое состояние и даже рисковать собственной жизнью, лишь бы он вернулся в ее объятия.

— Не знаете, у него случайно нет сестер?

Серебристый смех доньи Марианы разнесся по кораблю, подобно звону колокола, созывающего команду к обеду, и вновь наполнил радостью сердца моряков, поскольку их хозяйка, которая так щедро им платит и так о них заботится, наконец-то почувствовала себя счастливой.

К тому же ее «Чудо» нисколько не походило на грязные и мрачные каравеллы или ползущие, словно черепахи, каракки, за многие мили оповещающие о себе невыносимой вонью, не говоря уже о еде, которую давали на борту, эту пищу невозможно было даже сравнить с той бурдой, какой кормили на королевском флоте, и уважительном отношении к команде молчаливого капитана, совсем не похожего на тех изуверов, с кем им доводилось иметь дело прежде, не знающих иного способа поддерживать порядок, кроме кнута и виселицы.

— Нет, — в конце концов с улыбкой ответила она. — К несчастью для вас, сестер у него не было.

Некоторое время они смотрели на море и далекое побережье островка Мона, одиноко поднимающегося с наветренной стороны, и тон немки изменился, когда она совершенно серьезно спросила:

— Скажите, дон Луис... Что будет, если я случайно его найду?

— О чем это вы?

— Как мне себя вести? Я знала его на Гомере, а с тех пор прошло много времени, — горько улыбнулась она. — Я постарела. Может быть, он вообще меня не узнает.