Неоконченные споры
вернуться

Слуцкий Борис Абрамович
Шрифт:

Не лезь без очереди!

Не лезь без очереди. Очередь — образ миропорядка. Бесспорная доблесть, презрев даже почесть, отбросив лесть, без очереди — не лезть. Не лезь без очереди. Хотя бы ради хлебной очереди в Ленинграде, где молча падали в тихий снег, но уважали — себя и всех. И атомы в малой, и звезды в большой Вселенной очередность блюдут. Так что же ты лезешь! С бессмертной душой дождутся все, кто честно ждут.

Смерть врага

Смерть врага означает, во-первых, что он вышел совсем из игры, так жестоко плясавший на нервах и мои потрясавший миры. Во-вторых же, и в-третьих, и в-главных, для меня значит гибель его, что, опять преуспев в своих планах, смерть убила еще одного. Он был враг не земли и не века, а какой-то повадки моей. На еще одного человека в человечестве меньше людей.

Все три измерения совести

Говорят, что огромные, многотонные самосвалы потихоньку проскальзывают навалы, обвалы, кладбища автомобильных частей, что доказывает наличие чести вместе с совестью, также и с памятью вместе, даже у машин, даже в век скоростей. Совесть с честью, конечно, меняются тоже, но покуда тебя потрясает до дрожи не своя, не жены, а чужая беда — не утратили доблести и геройства человекоустройство и мироустройство, а душа осязаема, как всегда. А душа вещественна, когда она есть, и невидима, если ее замарали, и свои очертанья имеет честь, и все три измерения есть у морали.

«Не сказануть — сказать хотелось…»

Не сказануть — сказать хотелось. Но жизнь крутилась и вертелась — не обойти, не обогнуть. Пришлось, выходит, сказануть. Попал в железное кольцо. Какой пассаж! Какая жалость! И вот не слово, а словцо, не слово, а словцо сказалось.

Планируя, не зарывайся!

Планированье подкачало. Все думал: самое начало. Все думал: разбегусь, взлечу и долечу, куда хочу, и сделаю любое дело! И с двух концов палил свечу. И с двух концов свеча горела. Свеча горела с двух концов и кончилась в конце концов, и свет погас, и воск истаял. Задача, что себе он ставил, до сей поры не решена. Беда его или вина, но нет! Не решена она. Планируя, не зарывайся и от земли не отрывайся. Скрывайся в облачной дали и выбивайся в короли, не отрываясь от земли.

Как использовать машину времени!

Попадись мне машина времени! Я бы не к первобытному племени полетел, на костров его дым, а в страну, где не чувствуешь бремени лет, где я бы стал молодым. Вот он, Харьков полуголодный, тощий, плоский, словно медаль. Парусов голубые полотна снова мчат меня в белую даль. Недохватка, недоработка, недовес: ничего сполна,— но под парусом мчится лодка, ветром юности увлечена. Харьков. Мы на велосипедах, этих вовсе еще не воспетых междувременья лошадях, едем на его площадях. Харьков. Мы в его средних школах: то вбиваем в ворота гол, то серчаем в идейных спорах, то спрягаем трудный глагол. Харьков. Очереди за хлебом. Достою ли? Достанется ли? Но зато — под высоким небом, посреди широкой земли! Плохо нам, но мы молодые. Холодынь и голодынь переносят легко молодые, потому что легко молодым.

Любительский бокс

Били в морду — в мою, между прочим! Били в зубы, кровавили нос. Впрочем, молодость не опорочим, не обидим любительский бокс. В это давнее лето казалось все отчетливей день ото дня, что сама справедливость касалась, кулаком доставала меня. Побеждали сильнейшие. Слабый, окруженный мучительной славой поражения, тихо, как тать, уходил о победе мечтать. Можно было потренироваться, поднапрячься и не зарываться, поработать, пойти на реванш. Если вы заслужили, он — ваш. С той поры либо били меня — я же даже не сопротивлялся, — либо я как-нибудь исхитрялся и, по рингу партнера гоня, не умеющего ничего, потерявшего силу и доблесть, бил его, бил его, бил его в зубы, в нос и в брюшную полость и старался неосторожно не припомнить, зажмурив глаза, что в любительском боксе можно, что в любительском боксе нельзя.

Очень много сапожников

Много сапожников было в родне, дядями приходившихся мне — ближними дядями, дальними дедами. Очень гордились моими победами, словно своими и даже вдвойне, и угощали, бывало, обедами. Не было в мире серьезней людей, чем эта знать деревянных гвоздей, шила, и дратвы, и кожи шевро. Из-под очков, что через переносицу жизнь напролет безустанно проносятся, мудро глядели они и остро. Сжав в своих мощных ладонях ножи, словно грабители на грабежи, шли они — славное войско — на кожу. Гнули огромные спины весь день. Их, что отбросили долгую тень на мою жизнь, забывать мне негоже. Среднепоместные, мелкопоместные были писатели наши известные. Малоизвестным писателем — мной, шумно справляя свои вечерухи, новости обсуждая и слухи, горд был прославленный цех обувной.

Польза невнимательности

Не слушал я, что физик говорил, и физикой мозги не засорил. Математичка пела мне, старуха, я слушал математику вполуха. Покуда длились школьные уроки, исполнились науки старой сроки, и смысл ее весь без вести пропал. А я стишки за партою кропал. А я кропал за партою стишки, и весело всходили васильки и украшали без препон, на воле, учителями паханное поле. Голубизна прекрасных сорняков усваивалась без обиняков, и оказалось, что совсем не нужно все то, что всем тогда казалось нужно. Ньютон-старик Эйнштейном-стариком тогда со сцены дерзко был влеком. Я к шапочному подоспел разбору, поскольку очень занят был в ту пору. Меняющегося мирозданья грохот, естественниками проведенный опыт не мог меня отвлечь или привлечь: я слушал лирики прямую речь.