— Mein Gott [1] , я не собираюсь утонуть в роскоши ради этого богатого человека.

В пекарне, что находилась через два дома от нас, я купила для нее торт. Это был дорогой торт, посыпанный толчеными кокосовыми орешками. Я отослала ей его вместе с пакетом печенья и небольшой баночкой клюквенного желе. По возвращении Вилли сообщил, что она положила торт в жестяную коробку — это значило, что она отложила его на Рождество. До Рождества оставалось пять недель. Весь день сердце у меня так и прыгало от возбуждения, от счастья, от несчастья. Дважды я неверно дала сдачу, и миссис Бернс спросила, не пришли ли у меня больные дни. В конце концов я так взвинтилась, что стала надеяться, что он не придет. Мне все время представлялось его лицо, его серьезные глаза и выступающая на виске жилка. Потом я пришла в ужас от того, что, увидев, где я живу, он больше не будет приглашать меня на свидание.

Дом Иоганны был чистенький, но убогий. Кирпичный дом, с обеих сторон примыкающий стеной к соседним домам и сверху донизу устланный линолеумом. В нижнем холле была постелена соломенная дорожка (купленная по дешевке). Мебель темная, громоздкая, и вся гостиная была заставлена фарфоровыми собаками, украшениями и безделушками. На пианино стоял горшок с фикусом.

Когда я вернулась домой, Бейба была уже там, вся расфуфыренная. Наверное, Иоганна сказала ей, что он придет. На ней были клетчатые брюки и свободный вязаный жакет, надетый задом наперед, так что вырез углом и пуговицы оказались у нее на спине.

Войдя в комнату, я услышала, как Иоганна сказала:

— Эти девушки на шпильках для пола нехорошо.

Наши острые, как стилеты, каблуки оставили на линолеуме массу отметин.

— У меня нет других туфель, — сказала Бейба своим нахальным, «убирайся к черту» голосом.

— Mein Gott, наверху полно туфель, под кроватями, под туалетным столиком, я только вижу одни туфли, туфли, туфли.

Обе заметили мою новую шубу.

— Где это ты отхватила? — спросила Бейба.

— Новая шуба! Каракулевая! — сказала Иоганна. И, дотронувшись рукой до манжета, сказала: Богатая, ты богатая девушка. У меня не было нового пальто с тех пор, как я покинула мою родную страну девять лет назад.

Она подняла девять пальцев, словно я не знала чисел.

— Ты отдаешь мне свое старое, а? — сказала она, широко мне улыбаясь.

— Что у нас к чаю? — спросила я. Я с такой скоростью мчалась на велосипеде, что у меня болело в груди. Он мог придти с минуты на минуту.

— Ты спрашиваешь, что у нас к чаю! Ты знаешь, что у нас к чаю, — сказала Иоганна.

— Но, послушай, Иоганна, он другое дело. Он богатый и все такое. Он знаком с кинозвездами. Ах, Иоганна, пожалуйста, ну, пожалуйста.

Я преувеличила, чтобы поразить ее.

— Богатый! — сказала Иоганна, растягивая это излюбленное свое слово, эту единственную известную ей поэму. — Так я тебе скажу — я не богатая. Я бедная женщина, но я из хорошего дома, из хорошей, достойной австрийской семьи и которая изгнана из родной страны.

— Он тоже откуда-то оттуда, — сказала я, надеясь этим смягчить ее.

— Откуда? — спросила она так, словно я только что ее оскорбила.

— Из Баварии или из Румынии, или как там еще, — сказала я. Я чуть не сказала ей, что это он купил мне шубу.

Бейба, которая быстро соображала, что к чему, пропела на мотив «Откуда эта шляпка»:

— Откуда эта шуба?

— Отец прислал денег, — соврала я.

— Твой старикан сидит в работном доме!

Она была без лифчика и сквозь белый свитер вырисовывалась форма ее сосков.

— Что у нас к чаю? — снова спросила я.

— Пудинг с вареньем, — сказала Бейба. Внезапно звонок прорезал ее высокий голос, и я побежала наверх попудриться.

Бейба открыла дверь.

Я одела светло-голубое платье — светлые тона мне идут — с серебристым, словно кристаллическим, как будто падают снежинки, рисунком. Это было летнее платье с глубоким вырезом, но мне хотелось выглядеть для него красивой.

У двери в столовую я растерла руки и плечи, покрывшиеся гусиной кожей, и задержалась послушать, о чем они с ним говорят. Я услышала его низкий голос. Бейба уже называла его по имени. С ощущением неловкости вошла я в комнату.

— Привет, — сказал он, поднимаясь, чтобы пожать мне руку. Бейба сидела рядом с ним, облокотившись на изогнутую спинку его стула. Под низким потолком он казался очень высоким. Мне стало стыдно нашей маленькой комнаты. При нем она выглядела еще более убого; кружевные занавески совсем прокоптились от дыма, а у улыбающихся фарфоровых собак на буфете был идиотский вид.

— Ты легко нас нашел? — сказала я, притворяясь, что не испытываю никакого стеснения. Чудно, в своем собственном доме стесняешься еще больше. Я могла болтать с ним на улице, а в доме словно чего-то стыдилась.

Иоганна принесла на блюде пудинг с вареньем — он был обернут муслином.

— Mein Gott, есть такой, такой горячий, — сказала она, опуская блюдо на груду самодельных подставок, которые Густав нарезал из оставшегося куска линолеума. Она развернула муслин.

— Высокая cuisine [2] , — сказала Юджину Бейба и подмигнула. Пудинг был белый и жирный. Он напоминал покойника.