Поравнявшись с незнакомым, Кравченко посмотрел ему в лицо. Ну, конечно, чужой.

Но уже через минуту ему стало казаться, что где–то, когда–то он видел этого человека. Но где и когда? Хоть убей — старик не мог вспомнить. Ему даже показалось, что незнакомец его тоже узнал. Но нет, это, пожалуй, так показалось. Старик пошел своей дорогой.

Но его не переставало мучить смутное воспоминание: где–то он этого человека видел. Вдруг вспомнил: если бы у этого человека была борода, большая, густая борода, тогда было бы понятно, на кого он похож. Потому что фигура, походка, посадка головы…

А незнакомец подошел к дому, перед которым сидел приятель Кравченко, и спросил, не здесь ли живет водолаз Огринчук Степан Тимофеевич. Тот сказал, что он и есть Огринчук. Незнакомец попросил разрешения зайти поговорить по делу.

Огринчук пригласил его в дом, завел в небольшую аккуратно прибранную комнату, предложил сесть, поставил на стол бутылку вина, две рюмки и сел, ожидая, когда гость скажет, что его привело сюда.

А гость достал из кармана маленький синий незапечатанный конверт, минуту подержал его в руке, словно колеблясь, затем передал Степану Тимофеевичу.

Тот взял конверт, положил перед собой, потом долго копался в боковом кармане, вытащил оттуда очки в железной оправе, надел на мясистый нос и только тогда достал письмо.

Это было письмо от одного из случайных знакомых, с которым он когда–то недолго работал в Ленинградском ЭПРОНе [2] . Сейчас он рекомендовал Степану Тимофеевичу своего друга Петра Андреевича Глобу и просил всячески помочь ему сделать важные и ответственные дела.

— Ну, выкладывайте, что вам нужно сделать и чем помочь, — грубовато, но добродушно сказал он и, не спеша, налил в стаканы вина.

Петр Андреевич начал говорить. Он говорил длинными и путаными фразами, понять которые, в конце концов, было не так–то просто. Речь шла о каких–то потопленных судах, водолазной работе, доставке с тех судов металлических элементов.

Водолаз слушал, но понимал очень мало.

Разговор не клеился. Говорил один только Глоба, водолаз только поддакивал, изредка глотая терпковатое вино, и смотрел на гостя каждый раз внимательнее.

А Глоба все говорил о каких–то утонувших яхтах, к чему–то вспомнил «Черного принца», лежащего глубоко на дне у входа в Балаклавскую бухту, но чего ему надо — Степан Тимофеевич понять не мог. И когда надоело слушать длинные, очень плавные и округленные предложения, где все слова были подобраны именно так, чтобы никто не мог понять главной мысли, Степан Тимофеевич допил свою рюмку, вытер рукой усы и сказал:

— Все то, что вы говорите, я знаю уже лет двадцать. Вы мне скажите, чем я могу вам помочь, только так, чтобы я понял.

Глоба вдруг замолчал, словно не ожидал услышать такие резкие слова. Затем откинулся на спинку стула и рассмеялся. Вдруг оборвал смех и снова наклонился к столу, внимательно вглядываясь в лицо водолаза.

— Мне надо, Степан Тимофеевич, — сказал он, — чтобы вы помогли достать одну вещь с яхты «Галатея». Вещь эта совсем маленькое и за деньгами я не постою. Эта вещь дорога мне как память о моей матери. Когда белые бежали отсюда, она была на яхте. Я надеюсь, вы поможете мне это сделать.

Степан Тимофеевич смотрел в окно, крепко поглаживая рукой щеку и с приятностью чувствуя легкие уколы выбритой вчера бороды.

— Да… — сказал он, подумав. — Дело это не тяжелое, только очень давно я уже под воду не ходил. Да и снасти всей вам в нашем городе не достать. А о деньгах, так это пустое. Нам и своих хватает.

И вдруг, оживившись, он оторвал взгляд от окна и посмотрел на Глобу весело и насмешливо.

— А вы обратитесь в ЭПРОН.

— Мне не хотелось бы иметь дело с ЭПРОН, — резко ответил Петр Андреевич, и лицо его стало неподвижным.

— Что, по–видимому, мамашину память не всем видеть можно? — засмеялся водолаз, показывая Глобе большие ровные желтоватые зубы.

— Нет, почему же, можно, — улыбнулся Глоба. — А винцо, Степан Тимофеевич, у вас знатное.

Он начал говорить о вине, о погоде, о всяких мелочах, которые только приходили ему в голову, старательно обходя разговор о вещи, напоминающей мать.

Водолаз смотрел на него, улыбаясь, и не мешал говорить. Степан Тимофеевич видел на своем веку немало людей и умел в них разбираться. Он хорошо заметил, как Глоба обходит предыдущий разговор, и гость ему не понравился. Чем именно ему не нравился этот высокий приятный человек — было неизвестно.

И когда, поговорив еще с полчаса, Глоба выпил последнюю рюмку вина и, попрощавшись с хозяином, скрылся за дверью в густой темноте южной ночи, Огринчук еще долго сидел у стола и все думал, что же это за человек посетил его и что этому человеку, собственно, нужно.

— Девушки всегда спешат с выводами, — убедительно сказал Гриша Глузберг.

В другое время ему, может, и доказали бы обратное, но никто не собирался противоречить Грише. Тем более что эти слова он произнес важным, убедительным тоном и, как всегда, сразу же замолчал.