Когда Фрэнсис вошел, Тэд сразу перестал насвистывать. Заметно пораженный, он помедлил с минуту, прежде чем протянуть ему в знак приветствия мягкую, слегка влажную руку.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Вот это приятное зрелище!

Вид собственника, с каким держал себя Гилфойл, был отвратителен. Но Фрэнсис, теперь уже крайне встревоженный, сумел принять безразличное выражение и беспечно сказал:

– Я удивлен, видя вас здесь, Тэд. Что случилось с газовым заводом?

– Я ушел оттуда, – ответил тот спокойно.

– Почему?

– Чтобы быть здесь. Постоянно. – Он поднял стакан и, осмотрев его со знанием дела, подышал на него и начал полировать. – Когда они меня попросили, что еще я мог сделать?

Фрэнсис чувствовал, что нервы его напряжены до предела.

– Во имя неба, что все это значит, Гилфойл?

– Мистер Гилфойл, Фрэнсис, если вы не возражаете… – Замечание прозвучало с явным самодовольством. – У Нэда просто сердце болело оттого, что я занимал такое неподходящее место. Он совсем сдал, Фрэнсис. Сомнительно, что он когда-нибудь опять станет самим собой.

– А что с ним произошло? Вы говорите так, будто он сошел с ума.

– Так оно и было, Фрэнсис, так оно и было, – тяжело вздохнул Гилфойл, – но теперь он опять в своем уме, бедняга. – Тэд внимательно наблюдал за Фрэнсисом и, видя, что тот намерен сердито оборвать его, заискивающе произнес: – Ну-ну… Вам вовсе ни к чему задирать нос передо мной. Я-то как раз поступаю хорошо. Спросите отца Фицджеральда, если не верите мне. Я знаю, вы всегда меня недолюбливали. Я отлично помню, как вы высмеивали меня, когда подросли. А у меня лучшие намерения, Фрэнсис… Я всей душой к вам… И нам надо держаться вместе… особенно теперь.

– Почему особенно теперь? – Фрэнсис скрипнул зубами.

– Ах, да-да… откуда же вам знать… ну конечно… – боязливо, но самодовольно ухмыльнулся Тэд. – Ведь оглашение было сделано первый раз только в прошлое воскресенье. Видите ли, Фрэнсис, мы с Норой собираемся пожениться.

Тетя Полли и Нора вернулись на следующий вечер уже довольно поздно. Фрэнсис был почти болен от охвативших его дурных предчувствий. Он ничего не сумел выведать у молчаливого, как рыба, Гилфойла. В мучительном нетерпении Фрэнсис ждал их возвращения и сразу же сделал попытку припереть тетю Полли к стенке. Но та, опомнившись от первого испуга при виде его, тут же закричала:

– Фрэнсис, я же не велела тебе приезжать! – и поспешила с Норой наверх.

Полли отмахивалась от его назойливых вопросов, снова и снова повторяя:

– Нора нездорова, она больна, говорю тебе… Уйди с дороги… Мне нужно позаботиться о ней.

Получив отпор, он, холодея от все сильнее овладевавших им мрачных мыслей о приближении какого-то неведомого ужаса, поднялся к себе. Нора едва взглянула на него и сразу же легла в постель. Еще с час он слышал, как Полли суетливо носилась с подносами и бутылками горячей воды и тихо умоляла Нору о чем-то, донимая ее своими заботами. Впрочем, Нора, худая как палка, действительно выглядела больной. Тетя Полли тоже была измучена и совершенно извелась. Фрэнсис заметил, что она небрежно одета и у нее появился новый жест – то и дело быстро прижимать руку ко лбу. Поздно ночью, так как ее комната была смежной с его, он услышал, как Полли тихо молится. Терзаясь этой загадкой, юноша кусал губы и беспокойно ворочался в постели.

Следующее утро выдалось ясным. Фрэнсис встал и по своей привычке пошел к ранней мессе. Вернувшись, он застал Нору во дворе. Девушка сидела на ступеньках крыльца, греясь в полосе солнечного света, у ее ног пищали и суетились цыплята. Она не сдвинулась с места, чтобы дать ему пройти. Фрэнсис постоял с минуту, тогда Нора подняла голову, рассматривая его:

– А… это наш святоша… уже ходил спасать душу!

От ее тона, такого неожиданного, такого спокойно презрительного, он покраснел.

– Кто же служил? Его преподобие Фицджеральд?

– Нет, служил его помощник.

– Этот бессловесный бык в стойле! Ну, этот хоть безвреден.

Девушка снова опустила голову и стала смотреть на цыплят, подперев худой подбородок совсем прозрачной рукой. Хотя она всегда была тоненькой, Фрэнсиса поразила ее почти детская хрупкость, так не вязавшаяся с замкнутым взрослым выражением глаз и новым серым платьем, уже женским и дорогим, которое ненавязчиво украшало ее. Его сердце плавилось в белом огне нестерпимой боли, которая, казалось, заполнила всю грудь. Беда Норы взывала к нему. Он не глядел на нее. Он колебался. Потом очень тихо спросил:

– Ты уже завтракала?

Девушка кивнула:

– Полли насильно пропихнула завтрак мне в горло. Господи! Если бы только она оставила меня в покое!

– Что ты делаешь сегодня?

– Ничего.

Фрэнсис опять помолчал и вдруг выпалил:

– Нора, почему бы нам не пойти погулять? Как мы когда-то ходили. Такой чудесный день!

Все чувства Фрэнсиса к ней потоком устремились из его тревожных глаз. Она не пошевельнулась, но слабая краска оживления проступила на ее худых щеках.