Избранное
вернуться

Майоров Николай Петрович
Шрифт:

1940

Б. Пророков. Лист из альбома

Мы

Это время

трудновато для пера.

В. Маяковский
Есть в голосе моём звучание металла. Я в жизнь вошёл тяжёлым и прямым. Не всё умрёт. Не всё войдёт в каталог. Но только пусть под именем моим Потомок различит в архивном хламе Кусок горячей, верной нам земли, Где мы прошли с обугленными ртами И мужество, как знамя, пронесли. Мы жгли костры и вспять пускали реки. Нам не хватало неба и воды. Упрямой жизни в каждом человеке Железом обозначены следы — Так в нас запали прошлого приметы. А как любили мы — спросите жён! Пройдут века, и вам солгут портреты, Где нашей жизни ход изображён. Мы были высоки, русоволосы. Вы в книгах прочитаете, как миф, О людях, что ушли, не долюбив, Не докурив последней папиросы. Когда б не бой, не вечные исканья Крутых путей к последней высоте, Мы б сохранились в бронзовых ваяньях, В столбцах газет, в набросках на холсте. Но время шло. Меняли реки русла. И жили мы, не тратя лишних слов, Чтоб к вам прийти лишь в пересказах устных Да в серой прозе наших дневников. Мы брали пламя голыми руками. Грудь раскрывали ветру. Из ковша Тянули воду полными глотками И в женщину влюблялись не спеша. И шли вперёд, и падали, и, еле В обмотках грубых ноги волоча, Мы видели, как женщины глядели На нашего шального трубача. А тот трубил, мир ни во что не ставя (Ремень сползал с покатого плеча), Он тоже дома женщину оставил, Не оглянувшись даже сгоряча. Был камень твёрд, уступы каменисты, Почти со всех сторон окружены, Глядели вверх — и небо было чисто, Как светлый лоб оставленной жены. Так я пишу. Пусть неточны слова, И слог тяжёл, и выраженья грубы! О нас прошла всесветная молва. Нам жажда зноем выпрямила губы. Мир, как окно, для воздуха распахнут, Он нами пройден, пройден до конца, И хорошо, что руки наши пахнут Угрюмой песней верного свинца. И как бы ни давили память годы, Нас не забудут потому вовек, Что, всей планете делая погоду, Мы в плоть одели слово «Человек»!

1940

«Ни наших лиц, ни наших комнат…»

Ни наших лиц, ни наших комнат… Но пусть одно они запомнят: вокруг московского Кремля вращалась в эти дни Земля.

30 апреля 1941 г.

«Пусть помнят те, которых мы не знаем…»

Пусть помнят те, которых мы не знаем: нам страх и подлость были не к лицу. Мы пили жизнь до дна и умирали за эту жизнь, не кланяясь свинцу. [23]

1941

23

См. Примечание 10 (к стихотворению «В августе»).

«Когда к ногам подходит стужа пыткой…»

Когда к ногам подходит стужа пыткой — в глазах блеснёт морозное стекло, как будто вместе с посланной открыткой ты отослал последнее тепло. А между тем всё жизненно и просто, и в память входит славой на века тяжёлых танков каменная поступь и острый блеск холодного штыка. [24]

24

См. Примечание 10 (к стихотворению «В августе»).

1941

А. Софронова. Два деревца

«О нашем времени расскажут…»

О нашем времени расскажут. Когда пройдём, на нас укажут и скажут сыну: — Будь прямей! Возьми шинель — покроешь плечи, когда мороз невмоготу. А тем — прости: им было нечем прикрыть бессмертья наготу.

1941

«Нам не дано спокойно сгнить в могиле…»

Нам не дано спокойно сгнить в могиле — лежим навытяжку и, приоткрыв гробы, мы слышим гром предутренней пальбы, призыв охрипшей полковой трубы с больших дорог, которыми ходили. Мы все уставы знаем наизусть. Что гибель нам? Мы даже смерти выше. В могилах мы построились в отряд и ждём приказа нового. И пусть не думают, что мёртвые не слышат, когда о них потомки говорят. [25]

25

См. Примечание 10 (к стихотворению «В августе»).

1941

В. Серов. Демобилизация

Письма

Николая Майорова

к Ирине Пташниковой

Письмо от 25 июля 1940 г.

Милая Ярынка, здравствуй!

Пишу одно письмо вслед другому. Прости, что я так долго заставил тебя ждать моих писем, но раз я уже начал — значит, жди длительной и планомерной бомбардировки вашего почтового ящика.

Ну, живу тихо. Особенного буйства не проявляю. И не только потому, что абсолютно отсутствует «целебный» напиток, а просто, видно, годы отошли. Становлюсь мудрым и молчаливым, как Будда. Часто бывает страшно скучно. Но, как отвечал у Пушкина Мефистофель скучающему Фаусту:

Что делать, Фауст? Таков вам положён предел, Его ж никто не преступает. Вся тварь разумная [26] скучает: Иной от лени, тот от дел; Кто верит, кто утратил веру; Тот насладиться не успел, Тот насладился через меру, И всяк зевает да живёт — И всех вас гроб, зевая, ждёт. Зевай и ты.

26

Все подчёркивания в тексте — авторские.

Вот как — видишь! Мефистофель человеческий род на вечную скуку обрекает. И всех нас он именует вежливо словами — «разумная тварь».

Очень соскучился по тебе — скоро ли опять увидимся, моя коханая? Хочется увидеть тебя, обнять и крепко — так, чтобы губы было больно, — поцеловать. Чувствую, что одно спасение — в работе. Когда занимаешься чем-либо, то меньше думаешь. Ярынка, ты хоть почаще, милая, пиши; ведь когда прочитаю твоё письмо, такое чувство, будто я только что возвратился от тебя. Вот жду всё твоего письма, как ты приехала, и что думала, не застав дома писем от меня, — но нет, ты всё почему-то медлишь с письмом. «Когда ж конец трагедии!?»