Шрифт:
— Как… как ты это сделал? — выдохнула она.
— Так, скрытые таланты. Чего они взбеленились? Наслала порчу на коров?
Я отер с ее щеки струйку крови. Она уклонилась от прикосновения.
— Я… я нарушила обычай. Они просто выполняли традиционное наказание. Со мной ничего бы не случилось. А теперь по твоей милости все пропало. Разрушено все, чего я достигла!
— Ты работаешь на карга по имени доктор Джейви.
Она встревожилась и возмущенно покачала головой.
— Так и есть, — заверил я. — Именно он выудил тебя из темповакуума и втравил в это дело.
— Ты не в своем уме! Я сама вышла из стазиса с целью…
— Так, леди. С тобой провели сеанс гипноза. Ты работала на карга. Он перестроил тебя во славу своих создателей. Потрудился как следует. Или кто-то постарался для него…
— Какая чушь! — Меллия воспользовалась паузой, чтобы выложить все, что имела. — Она для тебя тоже не имела значения, — добавила она с очаровательной женской непоследовательностью.
— Старший агент Гейл? Ты права. Никакого значения. Она знала…
— Ты убил ее! Чтобы спастись самому! Ты трус! Жалкий трус!
— Да, детка. Но я спас только одну из своих шкур. Ты же намерена сохранить в целости всю коллекцию.
— Что?
— Сама знаешь. Ты оплакиваешь саму себя. Она — это ты через пятьдесят лет. Мы оба знаем это. Возможно, она тоже знала и притворялась по душевной доброте. Она молодчина, старая Меллия. И проявила достаточно сообразительности — вовремя ушла со сцены.
— И ты ей позволил!
— Я не мог, да и не хотел останавливать. Забавно, ты ревнуешь к себе в образе Лайзы, но пылко защищаешь иное проявление своей бесконечной многоликости. Она прожила впустую долгую жизнь и все ждала случая сделать доброе дело. Ей это удалось.
Меллия почти вцепилась ногтями мне в лицо. Я перехватил ее руки и кивнул в сторону толпы, спускающейся с холма.
— Публика негодует, — сказал я. — Требует вернуть деньги или продолжить спектакль. Решай. Если хочешь, чтобы тебя вываляли раздетую догола в дегте и в перьях, то я принесу свои извинения и удалюсь.
— Ненавижу! Ты грубый, безжалостный циник! О, как я ошибалась в тебе!
— Оставим раздумья на потом. Ты остаешься или идешь?
Она оглянулась на холм и передернула плечами.
— Иду, — тихо сказала она, признавая поражение.
Я включил интерферирующий экран, сделавший нас невидимыми.
— Держись поближе, — предупредил я. — В каком направлении ближайший город?
Она указала. Мы быстро двинулись в путь, оставив за собой взвывшую от изумления, разочарованную толпу.
28
Поселок производил отвратительное впечатление своей нищетой и убогостью, напоминая захолустные городишки всех времен и народов.
— Ты забыла сказать, где мы находимся, — сказал я.
— Уэллс, близ Ландудио, 1723 год.
— Воля ваша, мэм. Каждый выбирает, что ему по душе.
Я разыскал таверну по грубо намалеванной вывеске с изображением беременной женщины в слезах и надписью: «Покаяние невесты».
— Да, как раз под настроение, — заметил я и выключил И-экран. Мы уже входили под навес, когда начал моросить дождь. Зал оказался темной комнатушкой, освещенной лишь горевшими в очаге углями, да фонарем, свисавшим с конца толстой балки. Каменный пол отдавал сыростью.
Других посетителей не было. Под пристальным взглядом крепкого коренастого старика мы уселись за длинный дубовый стол у единственного оконца, под стропилами. Шаркая ногами, старик поспешил к нам, лицо его не выражало одобрения. Он пробормотал что-то. Я глянул на него и рявкнул:
— Что там еще?
— Вы, видать, англичане будете, — проворчал он.
— Ты глупее, чем выглядишь. Принеси-ка эль, крепкий эль. Да хлеба и мяса. Белого, понял?
Он снова что-то промямлил. Я нахмурился и потянулся за воображаемым кинжалом.
— Не раздражай меня своей наглостью или я вырежу твое сердце!
— Ты что, спятил? — вмешалась мисс Гейл на английском двадцатого столетия, но я оборвал ее:
— Попридержите язык, мисс!
Она запричитала, но я еще раз прикрикнул. Тогда она заплакала. Слезы подействовали, но я не показал виду.
Старик вернулся с глиняными кружками с коричневой жидкостью, которая в этих местах сходила за эль. Ногам было холодно. Из дальней комнаты доносились резкие голоса и стук посуды, запахло жареным мясом. Меллия чихнула, и я подавил настойчивое желание обнять ее. Высокая уродливая старуха вышла из своей дыры и поставила перед нами оловянные тарелки, где в застывшем жиру плавали хрящи тухлой баранины. Я приложил к тарелке ладонь: она была ледяной в середине и чуть теплой по краям. Меллия уже потянулась за ножом, но я сгреб обе тарелки и швырнул через комнату. Старуха взвизгнула и загородилась передником, тут же выскочил старик и принял на себя весь шквал негодования.