Возвращаясь домой, она навещала мать Энтони и отца Бенедикта, наливала женщине немного бульона, выслушивала жалобы декана. С тех пор как Фенелла стала возить хлеб, женщина была благодарна и за это. «Я не могу поддержать тебя, любимый, не могу ничего забрать у тебя, не могу сказать тебе, как ты чудесен. Могу лишь заботиться о людях, за которых ты чувствуешь себя в ответе».

— Люди много болтают, — сетовал отец Бенедикт, ястребиное лицо которого исхудало и стало похоже на череп мертвеца.

— Какие люди, почтенный отче?

— Люди на кухне и в прачечной. Они говорят, что моего мальчика бросили в темницу за то, что он перевозил еретические письмена. Но он не делал этого. Он никогда бы так не поступил.

— Нет, конечно нет.

— Надо было выбить из него это.

Фенелла вскочила.

— Вы не могли сделать этого! — набросилась она на него и подумала: «Любимый, почему я никогда не говорила тебе, как горжусь твоим упрямством, с которым ты относишься к миру? Без топанья ногами. Без пылких заявлений. Просто потому, что ты не можешь иначе, можешь лишь быть собой».

— Ему это никогда не требовалось, — прокряхтел отец Бенедикт. — Он верный католик. Если стены мира рухнут и все мы полетим в ад, мой мальчик устоит.

«Твой мальчик верит, что на небе пусто и что нет ни Бога, ни дьявола, которым было бы дело до его мучений, — с грустью подумала Фенелла. — Как человек может вынести подобное? Как человек, которому грозит смерть, может выносить мысль о том, что после смерти есть лишь вечное молчание? Неужели ты не мог убедить своего мальчика, что наш Бог обнимает нас, когда мы плачем?»

Фенелла вытерла крошки с губ старика, пожелала ему доброй ночи и отправилась в соседнюю комнату, к Летисии Флетчер. «Этот костлявый священник, который теперь живет в соседней комнате, — это он сделал тебе сына? Разве ты не могла сказать Энтони, кто его отец? Не дьявол, не разбойник, а священник, которого он любит. Разве ты не знаешь, как много это значило бы для него?»

Фенелла проглотила свои вопросы и промолчала. Она по каплям влила в старуху смесь из козьего молока и лука-порея, помогавшую от вздутия живота, а затем спросила Ханну, нужна ли ей помощь с детьми. Как-то раз на лестнице ее встретил сэр Джеймс.

— Я беспокоюсь за тебя, — произнес он. — Ты себя растрачиваешь.

— Вы себя тоже, — вырвалось у Фенеллы.

Сэр Джеймс всегда был красивым мужчиной, полным сил, которому время не могло причинить вреда, хотя волосы его были седыми, сколько она его помнила. Но с недавних пор он стал выглядеть ровно на свой возраст.

Оба рассмеялись. Не радостно, но не в одиночестве.

— Если быть до конца честным, я беспокоюсь за Сильвестра больше, чем за нас, — признался сэр Джеймс.

— Я тоже. — В животе у Фенеллы что-то сжалось. — Иногда я думаю, не должны ли мы помешать ему ездить в Лондон. Все, что они делают с Энтони, вдвойне бьет по Сильвестру.

— Так было всегда. И насколько Энтони крепок, настолько же мягок и чувствителен Сильвестр. — Сэр Джеймс запнулся, увидев, как изменилось ее лицо. — Нет, Фенелла, я не это имел в виду.

Я не хочу отдать им одного, чтобы пощадить другого, да и Сильвестр никогда бы на это не пошел. Пусть будет, как будет. Пусть Сильвестр ездит и борется, однажды он вернет Энтони домой. Не спрашивай меня как, но он ни за что не сдастся.

И сэр Джеймс ушел, ему нужно было просмотреть бумаги для верфи, а Фенелла отправилась месить тесто с Карлосом и тетушкой. Они продолжали жить, потому что у них было занятие. Так прошло пять лет.

Фенелла не однажды упрашивала Сильвестра жениться на Ханне. Но тот и слышать ничего об этом не хотел, даже когда Ханна стала полнеть. Заботливый мужчина, которого она знала, словно оглох, когда речь зашла о женщине, в животе у которой рос его ребенок.

— Разве Лиззи и Люку плохо живется? — спрашивал он. — Разве я не люблю обоих? Видит Бог, я рад, что в нашем доме есть дети, и я буду рад третьему ребенку. Я позабочусь о том, чтобы у него всего было в достатке.

— К черту, третий — твой собственный ребенок, Сильвестр!

— А какая разница? Или ты думаешь, что я мог бы любить родного брата больше, чем Энтони?

Третий ребенок оказался девочкой, он был таким же златовласым и розовым, как Сильвестр, и умер через час после родов. Сильвестр сдержал слово. Он позаботился о том, чтобы у ребеночка всего было в достатке. Он укачивал его на руках, пока не пришел священник, который крестил умиравший комочек ради страха смертного, а затем провел последний ритуал. Под именем Хуана Анна Хенли ребенок был внесен в церковные списки и погребен в освященной земле, на кладбище монастыря Св. Фомы.