— Думаю, на сегодня мы закончили.

Змеиный язык ударяется о белые зубы, а я смеюсь над ней, роняя:

— Ты — думаешь?

— С тобой так приятно дружить, Карамель, — кидает Ирис и обгоняет меня — идет впереди и ловит свет от мелькающих около посадочных мест фар автомобилей.

— А с тобой нет, — успеваю процедить сквозь зубы я, но подруга не слышит меня.

Или делает вид, что не слышит.

— Скоро новости, — замечает Ирис, глядя в сторону здания управляющих и огромных часов, парящих над ним.

Время около шести, и нам бы стоило до семи уже разъехаться по домам.

Экран на здании управляющих переливается различными цветами; он так ярок на фоне постепенно темнеющего неба.

Я шагаю по мраморным плитам, каблуки ударяют и шаг за шагом, стук за стуком повторяют сердцебиение моего тела, я чувствую холодную волну, пробежавшую по спине и пересчитавшую мои позвонки: словно острые и холодные пальцы вдавили каждый и пустили пот по шее.

— Мы ваши Создатели!

Вторит голос, и я вижу перед собой воду. Не понимаю, что происходит… Я тону?

— Мы будущее этого мира!

Глубоко вдыхаю — пара секунд — и замираю — пара секунд.

— И если вы живете…

Вода наполняет легкие как сосуд, но чья-то дрогнувшая рука не останавливается, и жидкость льется через край, ощипывает меня и давит.

— … дышите нашим воздухом…

Барахтаюсь и пытаюсь всплыть, вскидываю руками кверху, но не могу более двигаться.

— … едите нашу пищу…

Я хочу закричать.

— … смотрите на наше небо…

Кричу!

— … знайте! без нас не было бы и вас.

Дыхание перехватывает: я ощущаю, как ледяная жидкость растекается внутри меня, охватывает органы и удушливо стискивает их в своих объятиях.

— Вы наши подчиненные, а мы Боги!

Все тело обливается жаром. Я чувствую, что вот-вот — и вспыхну; загорюсь, как спичка, которую в следующий миг потушат и избавятся от нее.

— Восхваляйте же своих Создателей!

Я резко открываю глаза.

Помню, что тонула; вода была ледяной, но все тело жгло — у меня не получается это объяснить.

Ирис внимательно наблюдает за мной на экране, ее дрожащие ледяные глаза замирают на бледном лице девочки из рекламы.

— Пора домой, — отвлекая и подругу и себя, говорю я.

Странное видение, которое раньше было просто сном преследует меня и путает мысли, вьется вокруг тела и стискивает в своих объятиях — но я не нуждаюсь в этом; хочу отречься, забыться, оставить все это.

Мы ловим автомобиль, и нас подвозят. Меня валит с ног появившаяся откуда-то усталость — она разливается по венам, и я ощущаю, как атрофируется конечности. Все, что мне бы сейчас хотелось — закрыться от серого Нового Мира, серых жителей серого Нового Мира и остаться наедине со своими мыслями — не менее серыми.

Я подхожу к дому, и из дверей выплывает Миринда. Пропуская меня, она шепчет:

— С возвращением, мисс Голдман.

Я оказываюсь в коридоре и, первым делом, примечаю идеально выбеленный ковер. Как служанке удалось вычистить ту грязь из ворса? От сломанной статуэтки также не осталось ни следа.

Пальто скидываю на плечи, с ног скидываю сапоги — они отлетают в пуф около зеркала на стене. Миринда принимает мою верхнюю одежду и раскланивается:

— Ваш ужин у вас в комнате, мисс Голдман. Ваша мать пожелала, чтобы вы ели сегодня у себя.

Ее голос дрожит, и этот страх разжигает во мне злобу — насколько она себя не уважает и насколько она распространяет заразу людей Южного района и непригодных для жизни в нашем доме, если трясется от страха? Синий отек у нее на плече отливает при повороте ее худого тела — лампа около дверей освещает женщину, когда она поднимает мою обувь и ставит ее аккуратно перед ковром.

— А я желаю, чтобы она оставила свой террор и пропала, — усмехаюсь я и направлюсь в ванную. — Как видишь, не всем желаниям суждено сбыться.

Пальто соскальзывает с плеч и приземляется на ковер.

— Ваш ужин перенести? — неуверенно спрашивает Миринда.

Я задумываюсь и пропускаю вопрос служанки мимо ушей.

— Что? Ты что-то сказала? — Я включаю воду и мылю руки, на прислугу не оборачиваюсь.

— Ваш ужин…

Не даю ей договорить:

— К черту! Люблю ужинать одна.

Люблю ужинать одна, потому что никто своим внешним видом не посмеет докучать мне.

— Это значит… — протягивает женщина, но слушать ее я больше не намерена.