— Это значит убирайся отсюда, идиотка, и подумай над сказанным мной.

Я огрызаюсь на нее и скалюсь, жду когда черная мышка пропадет, и ее грязные контуры тела не будут смущать белоснежный кафель ванной комнаты.

Я умываюсь, закрыв глаза, и слышу, как каблучки от тапок Миринды стучат по полу. Бумажное полотенце скатывается в сырых руках и оставляет на себе черные отметины; я швыряю его на дно раковины и выставляю руки перед к лицу ладонями — чернила струятся по коже как выпирающие вены, и я спешу их вытереть. Не понимаю, где так замаралась… Выхожу из ванной, иду к гостиной и, завернув в арку по правой стороне, оказываюсь на кухне. Отец и мать сидят за стеклянным столом друг напротив друга, сестра крутится на стуле у барной стойки с тетрадью — наверное, выполняет домашнее задание. Никто не обращает на меня внимания, но разговоры резко утекают как та черная грязь с рук вместе с водой. Я прохожу мимо них к следующей арке, из холодильника беру бутыль воды и проделываю путь обратно. Стоит только мне ступить в коридор — за пределы кухни; как голоса этих людей рассыпаются словно мазута с туфель. Я поднимаюсь к себе в комнату, но, прежде чем зайти, замираю.

— Миринда! — зову я служанку. — Миринда, подай мне сумку! — Она лежит в коридоре при входе — была там, когда я пришла со школы. — И отцовскую книгу, которую я кинула рядом! Быстрей, Миринда!

Я улыбаюсь сама себе и думаю о том, что это наименьшее из того, что они могут услышать и чем я могу броситься в них сейчас. Надавив на дверь, заплываю к себе — по выкрашенному в розовый цвет ковру и через тонкие занавески, тянущиеся поперек комнаты и делящие ее на спальную и рабочую зоны, я пробираюсь мимо двуспальной кровати к деревянному столу у окна, сажусь за него и включаю компьютер: изображение переводится на вспыхнувший в воздухе экран по правой стене.

— Мисс Голдман, — слышу я голос Миринды, когда вскрываю бутыль и делаю глубокий глоток.

После моего разрешения служанка заходит и оставляет на кровати то, что я велела принести. Прежде чем испариться за дверью напоминает об ужине — я оборачиваюсь и вижу рядом с полками маленький столик на колесах; на нем двойная порция устриц и креветки. Я прогоняю Миринду и занимаюсь расценками вещей в своих отделах, небо темнеет, платье за платьем проносятся у меня перед глазами и, когда я заканчиваю, свет за окном уже тухнет — работа выполнена.

Я встаю и беру тарелку с ужином, недолго гляжу на уродливые морепродукты — раскатанные устрицы и склизкие нити водорослей, после чего запускаю их в мусорное ведро под столом — не терплю такую еду. Решаю позвонить дяде и выбираю его контакт на плавающем в воздухе экране. Передо мной появляется изображение потного, лысого мужчины.

— Карамель? — спрашивает он и хмурится. — Неужели ты еще жива, Карамель, девочка?

Его ровные зубы улыбаются мне страшной улыбкой, потому что я знаю, что этими зубами он мог бы разорвать живому человеку глотку, будь на то воля властей или если бы от этого зависела судьба его завода.

— И тебе привет, — отмахиваюсь я с прищуром.

— Думал, самка богомола тебя съела, — парирует дядя, и я не сдерживаю улыбки. — Клешни еще не сломала от злости?

— Сцепила ими сегодня статуэтку в гостиной, — говорю ему и пододвигаюсь на стуле. — Это с твоей фабрикой проблемы, дядя?

Решаю не тянуть и задаю вопрос прямо. Мужчина лукаво лыбится, ровные зубы опять принимают животный оскал обезумевшего хищника, и тогда я добавляю «Значит, нет». В ответ мне следует легкий кивок, и я наглядно могу показать, на чем держится Новый Мир — главным не провозглашенным для общественности законом был закон того, что выживает сильнейший.

— Как отец? — спрашивает дядя, хотя я не вижу в его глазах заинтересованности.

— На закуске.

Мы опять улыбаемся друг другу.

Дядя первым начал называть мать богомолом и рассказал мне, что самки богомолов после спаривания поедают самцов. В сопровождении чего это происходило и какие последствия несло я знать не могла, но факт оставался фактом — отныне мы ждали, когда мать сцапает отца, и шутливо отзывались о них обоих.

— А если честно, девочка?

— В Южном районе и Остроге не все так спокойно, — откровенно заявляю я.

— В Остроге не может быть спокойно хотя бы потому, что люди от пребывания там мутируют уже через секунду. Так что если у них не вырастает вторая голова хотя бы через сутки — считай, жизнь удалась.

Я посмеиваюсь — чувство юмора дяди мне всегда нравилось.

— Уверен, отец выкарабкается, — уже спокойней добавляет он.

— А я заказала устрицы, — перебиваю я и улыбаюсь, на что получаю плавный кивок головой и несколько махов плечами в знак согласия, однако потом дядя растерянно добавляет:

— Ты же не любишь все, что когда-либо плавало.

— Мне хотелось добавить маленькую ложку ущерба рыбной фабрике, которая итак в миске убытке, — признаюсь я.

— Моя девочка. — Дядя машет в мою сторону пальцем, как бы ругая, а на лице его довольная улыбка.

— Не хочешь завтра встретиться? — предлагаю я.

— Нет, не хочу, Карамель, — роняет мужчина и наблюдает за моим резко переменившимся выражением лица: улыбка уходит и остается длинная прямая, исказившая рот. — Ничего не подумай, но мы уже договорились о встрече с твоим отцом. Он просил не говорить, — получает кивок от меня и продолжает, — рассчитывал позвать товарищей по работе.