— Вы были сильнее, нужно было спасать Фивы, — он снова обрел спокойствие.

— Но я тоже Фивы, как и ты, — возмутился Полиник.

— Фивы — это наша с тобой общая мать, — лицо Этеокла ожесточилось: — Твои варвары разрушили бы их.

— Именно поэтому я встал во главе их. Чтобы я… позволил разрушить Фивы!

Полиник снова шагнул к Этеоклу, но тот не шелохнулся, и они оказались друг перед другом.

— Надень мне шлем. Идем!

Этеокл надел на Полиника шлем с красным султаном. Повязка на голове Полиника больше не видна, и этот солнечный воитель, наш брат, предстал перед нами непривычно бледным. Этеокл тоже надел свой шлем с черным султаном, его посеребренный панцирь сиял, а из освобожденного города среди победных кликов слышалось его имя.

Этеокл протянул Полинику его оружие, взял свое и беззвучно спросил: «Где?»

Полиник взмахом руки указал на площадку над воротами: «Там!»

Братья подошли к лестнице, не говоря ни слова отодвинули с дороги испуганных воинов, и от этого взрывы радости в городе зазвучали еще сильнее.

Исмена пыталась не пустить меня, удержать, но я вырвалась и бросилась за ними вверх по гигантским ступеням. Я обогнала их, загородила дорогу, стоя на третьей ступени, я умоляла их остановиться.

Они не услышали меня, а, так как я стояла у них на пути, оттолкнули меня, схватив каждый со своей стороны за руку, и я покатилась вниз по ступенькам. Мимо меня гремели по лестнице их железные шаги. Грязная, с ободранными руками, я оказалась в объятиях Исмены и еще двух женщин. В ушах у меня продолжали греметь шаги моих братьев, и там будут они греметь всегда. Я хотела кричать, что-то делать, но Исмена жестко заткнула мне рот рукой и заставила успокоиться. Мы снова ступили на лестницу.

— Это их дело, — повторяла Исмена, поднимаясь, — только их. Они убьют тебя, если ты еще раз помешаешь им.

Она права: конечно, нужно, как Эдип, прекратить желать, но я все еще надеюсь. Конечно, так надо, но теперь я не Эдипова дочь, теперь я на другой дороге, на той, где правит мною неповиновение, неотвратимое, оно визжит во мне, мне больно.

Вот мои братья встали напротив друг друга, готовясь к неравной, непереносимой схватке. Снова подняли они руки в том великолепном приветствии, которому научил их Эдип, — так они начинали свои бои в отрочестве и юности. Но стоит лишь начаться бою, как становится ясно, что, несмотря на все наши заботы и питье Диотимии, Полиник, ослабленный ранами, потерял удивительную быстроту реакции, что давало ему превосходство. Этеокл не хотел ни ранить его, ни тем более убивать, но Полинику непереносима мысль, что брат может пощадить его. Этеокл же попытался своими великолепными ударами лишить Полиника сил и заставить прекратить сражение. На беду один из этих ударов, которые раньше Полиник так легко отбивал, попал по раненой руке. Полиник вскрикнул от боли, щит выпал у него из рук; почти безоружный, оказался он перед Этеоклом, который тоже опустил оружие. Полиник повернулся к нему спиной и бросился к лестнице — как можно в это поверить? Такое даже подумать невозможно: Полиник не может бежать.

Мы кинулись к нему, раскрыли объятия, мы будем плакать вместе с ним над преходящей славой героев. Застыв от изумления, Этеокл после бегства Полиника опустил оружие, бросил его, как брат, на землю. Полиник же, добежав до лестницы, перед которой стояли мы, повернулся к нам спиной — ему нужно было место для прыжка. Крик разорвал воздух: Полиник ринулся к Этеоклу, схватил его в свои объятья, и они вместе исчезли в бездне за площадкой. Мгновение никто ничего не мог понять, затем раздался нескончаемый двойной вопль отчаяния и глухой удар двух тел о землю.

ПОТОМ перестало существовать, но Исмена тут же пришла в себя и потянула меня за собой вниз, к воротам. Начальник стражи был там, все его люди были предупреждены. Воздух ушел из наших легких, но Исмене удалось выговорить с завидным достоинством:

— Пусть откроют ворота, как предусмотрено.

Начальник стражи узнал ее, но приказ выполнять не спешит.

— Это для второго маневра?

— Да, открывайте.

Он отдал приказ, люди его зашевелились.

— Не задерживайтесь, — посоветовал он Исмене. — Большой группе кочевников удалось ускользнуть, они могут вернуться.

Створки приоткрылись.

— Больше не надо, — проговорила Исмена, — мы быстро!

Мы оказались за воротами, побежали, я рвалась вперед; Исмене было за мной не угнаться, но желание оказаться как можно раньше у этих сияющих и темных тел, которые застили белый свет, опережало меня. Неожиданно я услышала всхлипывания.

— Я не могу быстрее, — задыхаясь, бормотала Исмена. — Я сейчас упаду. Иди одна.

Я не могу оставить ее, останавливаюсь, чтобы она перевела дыхание, поддерживаю ее, Исмена стала очень тяжелой — только потом мы снова пробираемся вперед. Может быть, я даже тащу ее на себе — не знаю, — я видела только что произошло с моими братьями, я видела только то, что с ними будет.

Этеокл упал сверху, спина у него перебита, он наверняка мертв. Полиник тоже умирает, и он это знает: тело его переломано.

Но почему же он ползет к Этеоклу, почему тянется к нему, почему, опираясь на его плечо, собирает в последнем движении все силы и опускает кулак ему на лицо? Почему я должна видеть эту кровь? Почему я должна видеть, как боль и хлынувшая кровь привели Этеокла в чувство и он начал искать, чем бы — в свою очередь — ответить Полинику и, нащупав свой меч, ударил брата его рукояткой.