Ты сумела отразить наше страдание на двух ликах нашей матери, сможет ли Полиник увидеть это в созданных тобой барельефах и понять, что оно означает? Это единственная надежда остановить войну, ты смогла вызвать эту надежду к жизни. Попробуй теперь сделать так, чтобы она перестала быть лишь надеждой, иди к Полинику.

— А если Полиник поймет, что сделаешь ты?

— Делать должен он. Он — царь Аргоса. Если он оставит мне Фивы и захочет идти войной на Азию, я присоединюсь к нему со своим войском.

— Ты посмеешь вовлечь Фивы в это безумие? А Полиник, чтобы не воевать с тобой здесь, должен будет делать это в Азии? Что за чудовищная мысль, Этеокл! В твоих рассуждениях нет никакой меры, никакой справедливости. Ты думаешь только о том, как победить.

— Так надо, Фивы — это я.

У меня не было больше сил выносить его высокомерие: «Нет, это неправда!»

Мы стояли друг против друга, как враги. Еще несколько мгновений назад, когда рассматривали запечатленные в барельефах Иокастины образы, мы были близки как никогда. Этеокл был глубоко задет, но сдерживал себя, я же — нет, слезы уже текли по моему лицу. Ничто не сможет сгладить наш разлад — я проиграла, навсегда. Мне не вынести этого. Но мне не хотелось, чтобы он видел, что я плачу.

— Я хочу уйти… сию минуту, — умоляюще проговорила я. — Помоги… Спрячь барельефы в мешок.

Этеокл исполнил мою просьбу — с неожиданной нежностью он поддержал меня, но молчать я не могу, мне нужно сказать, пусть он знает. «Полиник тоже не имеет права сказать: „Фивы — это я“, — кричу я. — Хватит, хватит вашей гордыни!»

Рыдания душили меня, слезы текли по щекам. Этеокл молчал, он вел меня, потому что я ничего не видела из-за этих никому не нужных слез. Я не хочу больше знать, кто он, куда идти. Я резко вырываю руку: не надо меня поддерживать!.. И иду дальше, пошатываясь и вздрагивая, если оступаюсь. С трудом открываю глаза: непроглядную тьму сменяет резкий белый свет.

Счастье было мимолетным: быть рядом с Этеоклом, впервые оказаться совсем близкими, ощутить это, и снова, в который раз, столкнуться со стеной непонимания и с уверенностью, что трагедия неизбежна.

Потом моя рука оказалась в очень нежной руке, но как можно любить меня и в то же время быть Этеокловым другом и помощником, который останется с ним до конца? Да, это написано в его преданном взгляде, и он исполнит под началом моего брата все невозможное, что замышляют близнецы. Я пришла в ужас от той любви, что почувствовала в руке, тоже сделавшейся для меня преступной. Изо всех сил крикнула я: «Убирайся!» — и в ожесточении, надеясь смертельно обидеть Гемона, вырвала свою руку из его ладони.

Потом я бежала, ничего не видя перед собой от слез, застилавших глаза, и Гемон оставил меня в покое. Я добилась того, чего хотела, — я осталась одна, печальная плакальщица, которую никто не понимает. Дорога была пустынна — никого, я шла по ней, спотыкаясь, брела по бесконечным переулкам. Пусть я шлепаю по лужам, по грязи, — хорошо бы упасть в эти лужи, что остались после недавней грозы, грохота которой я даже и не слышала.

Устала я, слишком устала — и остановилась, а какая-то маленькая девочка обняла меня за колени и поцеловала. Я, конечно, снова разревелась, потому что, когда сама была такой же маленькой, поступала точно так же, и колени Эдипа представлялись мне его вторым лицом, до которого было легче дотянуться. До многого в моей жизни было не дотянуться, все было для меня слишком высоко.

Подошла незнакомая женщина с ребенком на руках, протянула чашу с водой. «Совсем свежая», — сказала она. Вода была восхитительна, я выпила ее, но ни поблагодарить, ни улыбнуться этой женщине у меня не хватило сил: я увидела ее, и слезы снова полились из моих глаз. Женщина подумала, что слезы принесут мне облегчение, я не обиделась, мы молчали и какое-то время шли рядом. Что за горе у меня, ей было неизвестно, но она разделила его со мной, потом остановилась из-за девочки. Женщина улыбнулась, поцеловала меня в плечо, и это, видимо, принесло мне облечение.

Снова я осталась одна и снова шла вперед — зачем? Мешок с барельефами резал плечо, я сбросила его на землю. Пусть с барельефами этими, которых я так боялась и которые принесли мне столько любви и пустых надежд, будет что угодно. Ничем они не смогли помочь; может быть, в них нет и любви, но я любить их больше не могу. Пусть кто-нибудь подберет их и бросит в костер, только пусть поторопится. Однако не так-то это просто — я слышу шаги Железной Руки и убегаю. Не хочу, чтобы он увидел меня такой. Не оборачиваясь, я махнула ему рукой: ничего мне не надо. Подобрав мешок, он удалился. Убежал, как Клиос.

Ноги мои скользят по раскисшей земле, я спотыкаюсь даже о мельчайшие камешки — пусть я упаду, — но я не падаю. Неумолимая Антигона, ты неумолима по отношению к самой себе, и ты идешь с той же настойчивостью, будто Эдип все еще шагает впереди и уводит тебя неизвестно куда, неизвестно зачем.

Но теперь впереди никого нет, а идти, чтобы достичь неизвестного места их злой судьбы, заставляют меня мои братья. Это худшая дорога из всех, которые мне суждено было пройти. Силы мои на пределе, я еле тащусь, но внутри живо необъяснимое упорство, которое и заставляет меня передвигать ноги. После нищих окраинных переулков ноги вынесли меня на дорогу, которая полого сворачивает к садам, к деревьям, а в конце ее — Гемон; большой и высокий, он взволнован и ждет меня у калитки.