Исмена попыталась возражать, заплакала, но обе мы знали, что никуда она не пойдет, а я с благоговением поцеловала ее несравненный живот, последнюю надежду нашей оказавшейся в беде семьи.

Больше ничего не надо говорить — Исмена надела на меня серое платье, в котором меня почти нельзя разглядеть в приближающемся рассвете.

Темнело, вернулся Зед — он все осмотрел и подготовил, можно идти.

Молча мы втроем поели — может быть, в последний раз. Исмена заставляла меня есть: завтра мне понадобятся силы. Я не стала спорить, но вместе с тем во мне проснулось желание, которое уже давно знакомо моему существу: исчезнуть из мира пищи, которую организм поглощает и выбрасывает, стать чистой водой, светом, прозрачным воздухом. Диотимия говорила, что нужно сопротивляться соблазнительным заблуждениям, как она определяла эти мысли. Я послушалась ее, но во мне постоянно жило ожидание смерти, и только маленький ребенок, который должен появиться у Исмены, мог бы заставить меня забыть об этом.

Мне пора — я пообещала Исмене вернуться к ней в известное ей, очень надежное укрытие, но я знаю, что люди Креонта схватят меня раньше.

Исмена вручила мне серебряную маску, чтобы предохранить лицо Полиника. Точно такую же она сделала для Этеокла — значит, Исмена уже давно предвидела эту двойную гибель.

Зед провел меня садами, через стены, которыми сады отделены один от другого. Мы шли по дороге, что проложил Васко. По переплетениям дорог и лестниц мы спустились в подземный город. На каждом повороте нас встречал мальчишка, нередко провожая свистом.

Зед предупредил, что предстоит пройти через старинное кладбище. Плиты над захоронениями покрывали надписи, а на камнях либо под ними белели кости и черепа с оскаленными зубами. Вид черепов внес смятение в мою душу: уж не над нашим ли отчаянным, смелым поступком смеются они? Совсем скоро священное тело Полиника тоже перестанет существовать, от него останется лишь скелет, а вместо сияющего лица — оскал зубов.

Может быть, именно поэтому Эдип временами и заходился в бесконечном хохоте, а я не могла понять, почему смех этот меня не пугал, и я обычно смеялась вместе с ним, просто потому что смеяться весело.

Перед спуском в подземелье Зед остановился.

— Кормилица называла меня хохотушкой Антигоной, я хоть немного похожа на ту хохотушку, когда нахожусь с вами? — спросила я.

— С нами, Антигона, — быстро последовал ответ, — ты всегда улыбаешься или смеешься.

От этих слов мне стало легче идти в подземелье под крепостной стеной: наклон там крут, а воздух спертый. Вышли мы к небольшому леску, сохраненному Этеоклом, когда расчищались подступы к городу, — раньше он приходил сюда с Полиником играть или охотиться.

Когда мы выбрались на опушку, была еще ночь, и в темноте невозможно предать Полиниково тело земле, прикрыв его ею, — мы спрятались за небольшим взгорком. Зед оставил там обе мотыги и мешок. Отсюда-то нам и предстоит двинуться в путь с первыми проблесками зари. Я лежала на земле, и время, казалось, тянулось бесконечно. Тогда я повернулась, и на меня угрожающе надвинулась громада фиванских стен. Отвлекая от мрачных мыслей, Зед вручил мне серый капюшон, натянул такой же на себя и произнес:

— Когда окажемся у тела, надо замотать лицо мокрыми тряпками.

— Зачем?

— Там ужасный смрад…

Я забыла, что тело Полиника оставили разлагаться, и мне сразу показалось, что дурной запах уже настиг нас.

Зед махнул рукой в сторону тела… Далее — за Полиником — лагерь стражников. Его раскинули с таким расчетом, чтобы запах туда не долетал; в лагере — костер, и один из стражников бодрствует.

— Сейчас пойдем — следуй за мной не так быстро, сдерживай дыхание. Ты возложишь ему на лицо маску и как можно скорее свершишь ритуалы, потом начнешь помогать мне, — Зед поднялся. — Бегом! Пригнись! — прошептал он.

Сначала я запыхалась, потом дыхание стало ровным. Зед остановился… Мы дошли до этого ужаса, поняла я, но тела Полиника еще не было видно.

Тряпками Зед обмотал мне рот и нос, я сделала то же ему; лишь на мгновение в нос ударил трупный смрад. Почти в полной темноте я скорее угадала, чем увидела обнаженное Полиниково тело. Брошенное на землю, оно было выставлено на поругание. Даже насекомые могли сделать его своей добычей. От имени Исмены, Этеокла и наших родителей я со словами поклонения возложила на лицо брата, на лицо, которое еще недавно было таким гордым, а сейчас уже теряло свои очертания, серебряную маску. Если глаза покойного еще не выклевали птицы, то теперь их, как и лицо, никто не сможет тронуть.

Зед забрасывал землей ноги Полиника. Я тоже взяла мотыгу, и первые горсти земли легли на плечи, грудь Полиника. Рядом со мной послышалось рычание — это собака, которую Зед отогнал ударом мотыги, бросилась наутек, что-то волоча в зубах: это была кисть моего брата. Я застонала, представив плоть брата в пасти этой грязной твари. Но Зед торопил меня:

— Быстрее, быстрее, не останавливайся…

Он был прав, и я стала безостановочно бросать землю на живот Полиника… И вдруг взгляд мой упал на его руку… Рука — без кисти, ее оторвала собака… «Нет, — это уж слишком…» — и я отодрала кусок от своего платья и обвязала культю…