захвати пару палок... Давай-ка иди, оформляй..."

Я – бегом. Как не знать деловой наш бардачный бедлам?

Все в трудах и заботах! Все в мыле! Вот-вот через край!..

Полчаса мне осталось, поскольку обедать он в два

уезжает. И мигом все – деру! Шаром покати.

Капитаны – вприпрыжку. Солдаты – вразвалку. Трава

не расти!.. Наизусть заучили: вернется к шести.

"Ну балда! – о Луканине все говорят. – Ну дебил!"

Клички Тумба и Шайба получены им от солдат.

Говорят, что не пьет и не бьет потому-де, что бил,

насифонясь, да так, что едва не сыграл в дисцебат,

оттого завязал... Ну, не знаю... Пудовый кулак

и кошмарная ряшка. Но все же не пьет и не бьет,

Льва Толстого читает, поскольку – природный туляк,

и уставом любого нахала до слез доведет.

На разводах зимою по сорок минут говорит,

что не пьет и не бьет, что крупу не дает воровать,

что к труду приучает, что маршал поблагодарит

за отличную роту его, если здесь побывать

удосужится, что он (по-своему) тоже велик,

как Толстой (тишина!), тягомотный читает указ

в пятый раз (а мороз-то!), абзацы из тоненьких книг

о последствиях пьянства, Козлова зовет "ловелас",

потому что пролаза Козлов и известный хитрец...

Ах, куда же, куда же, куда же я это попал?

Так от пьяниц измучился жутких. И вот наконец

посчастливилось – свой долгожданный нашел идеал!

Пять пар кальсон (спасибо, Галифе!)

с утра надел и в стужу выхожу.

И ватный шлем ушной на голове.

Весь в пряжках. Весь подобен багажу.

Тюфяк я, тюк натужный, саквояж.

Захочешь брызнуть – дудки! – фиг найдешь.

Вспотеешь, рывшись. Вытащить бердаш,

что Карбышева, страшно из одеж!

К тому же негде. Гласности сродни

вискозный куст и рухнувший забор...

Вот! Вот пропажа!.. Спрячь. И застегни.

С чего вдруг все повылезли из нор?

Лишь театральной люстрою мороз

зажгли, как ожил вмиг партер села:

то лыжник пробежит, то водонос...

Быть может, смерть – не оттепель – прошла?

На первой, лесной, насосной, честное слово, сам

служил бы. А уж зимою – пансионат совсем.

Кто лыжи к пяткам прицепит? Ни "папа", ни я, ни "зам",

ни прапорщики... Умора! К тому же сдувает в семь

меня и "зама", а "папа" тяжеловат на подъем.

И если в нас – центробежность, в нем центростремленье сильно.

Засядет запорно в роте... А мы в это время пьем

по избам бразильский кофе, глядим, развалясь, кино

по финской программе, курим. Считается, что один

из нас – в лесопильном цехе, другой проверяет все

подсобные подразделенья... Плети кружева, ватин,

всё-всё заноси, ворсистый товарищ, во всей красе

кружись!.. Через час в казарму заявимся – все в снегу,

осунулись от усердья, проверщиков нет верней!

Домой бы нам, дескать, сбегать, чайку бы попить?.. "Угу...

ага... отдыхайте до завтра... еще посижу..." Видней,

конечно, ему. Посиди! У Кострейчука – запой.

От Нермана "Гольден Старом" за десять шагов разит,

бальзамчиком конспиративным... Хрустальный такой покой,

как будто здесь центр вселенной, над нашей дырой разлит.

У солдат не жизнь – рахат-лукум –

за полночь, когда уйдут начальники:

беготня, возня, шурум-бурум

в спальном помещенье, в умывальнике.

В смрадной хлеборезке – чай и плов

для особо избранного общества