Тот молчал. Молчал долго, наверное, минуты две, пока не проговорил медленно:

— Хорошо, постараюсь… Позвони мне завтра под вечер — ладно? Или нет — лучше я тебе сам позвоню…

Поднявшись из–за стола, Функционер вышел из кабинета. По дороге он зашел в роскошный, отделанный карельской березой туалет, уселся на унитаз и с удовлетворением отметил, что впервые за последние несколько месяцев сиденье унитаза было не только сухим, но и теплым; наверное, кто–то специально грел его своей попой — для того, чтобы ему, Функционеру то есть, сделать приятное…

Кряхтя на унитазе, Функционер размышлял — на этот раз весьма конкретно.

Ну, хорошо, в любом случае существует только два варианта: или Промышленник соглашается поделиться с Бандитом (что, впрочем, маловероятно), или не соглашается (что, разумеется, вероятней всего).

Вопрос: что будет иметь с этого он, Функционер то есть?

Если соглашается, то Бандит наверняка, как и в предыдущие разы даст деньги… «Вы любите наличные деньги?..» «А кто их не любит!..»

Долг–то он не скосит — зачем? Лучше всего держать таких вот Функционеров, как он, в долговой яме, иногда кидая в эту яму кости, чтобы пленник не умер с голоду.

Знает ли Промышленник, что Бандит — это бандит? Наверняка знает, а, если не знает еще, если не сообщили, то догадывается. Хотя внешне — честнейший человек, вон, в экономических газетах его имя употребляется исключительно с прилагательными «порядочнейший» и «достойнейший», и всегда — исключительно в превосходных степенях. Итак: в первом случае он, Функционер то есть, будет иметь с этого дивиденды, и посерьезней тех, которые обещает Бандит своим вкладчикам.

Это — если Промышленник согласится.

Хорошо, более реальный исход: Промышленник пошлет Бандита куда подальше, как послал в свое время Банкира.

Что тогда?

Тогда ему, Функционеру то есть, придется юлить на заднице, как он по утрам юлит на мокром сиденьи своего унитаза и виновато–виновато разводить руками–мол, а что я мог сделать? Я сделал, что мог, пусть сделают лучше другие… Денег в таком случае он, разумеется, не получит — факт. Не будет же ему Бандит просто так платить? А кроме того — такая долговая яма; самая глубокая, в нее можно падать всю жизнь, и чем дольше падаешь, тем глубже — естественно, такая скорость… Интересно тогда, почему же Бандит завел разговор о «наличных деньгах»?

О–о–о…

Наверное, все–таки ничего не получится. Проклятый запор — не выдавит из себя страдальческая прямая кишка желанную какашку, не выдавит… Надо домой собираться.

Звонок не заставил себя ждать — но это звонил не Экономист, как предполагалось…

— Алло? — послышался из трубки совершенно незнакомый голос.

— Кто это?

— Это от одного вашего знакомого, — уклончиво произнес неизвестный абонент, — по поводу интересующего вас дела…

— Простите, но я…

Функционер со всей осторожностью отвел трубку от уха, опасливо посмотрел на нее, будто бы оттуда могла вылететь киллерская пуля. От таких непонятных звонков всего можно ожидать, — умозаключил Функционер.

— Алло, — вновь послышалось из трубки очень вкрадчивое, — почему молчите?

— Кто вы? — прямо спросил Функционер, стараясь подавить в себе все нараставшую тревогу.

— Один ваш хороший знакомый пожелал лично встретиться с человеком, который… Ну, это не по телефону. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, — ответил хозяин враз повеселевшим голосом. — Очень хорошо, буду ждать…

Положил трубку, пожал плечами — с чего это вдруг?

Кто это мог звонить — неужели человек Бандита?

Почему же он тогда сам не позвонил?

Может быть, кто–нибудь от Экономиста?

Но тот обещал позвонить лично…

Странно, очень странно.

Послонявшись по бескрайней квартире, в которой непривычному человеку–то можно было бы и заблудиться, Функционер прошел в зал, включил один из многочисленных японских телевизоров, поставил видеокассету, скуки ради захваченную в Останкино.

Видеозапись концерта, посвященного «девяти дням» по Листьеву.

Функционер попытался было думать о конкретных вещах—о сегодняшних разговорах с Бандитом и Экономистом, о своих размышлениях и подсчетах,'о недавнем звонке, о том, что за человек, чей человек ему звонит, но мысли, как и утром, были бездонными и отвлеченными…

Посмотрел на телевизор, зевнул.

Любимец московской публики Буйнов с улыбочкой на весь экран: