Да, Останкино — государство в государстве, наверное, еще похлеще громада, чем многопалубный «Титаник»: строгая иерархическая лестница; на каждой палубе, в каждой каюте ненавидят тех, кто сверху, снизу, справа и слева, тихая конкурентная борьба между старпомами, штурманами, рулевыми за выбор курса…

А сколько еще подводных льдин — кто знает, а вражеских субмарин, а всего остального?..

Гость посмотрел на хозяина так, как, наверное, смотрел бы восточный властелин на слугу, преподнесшего ему в куске халвы кусок кизяка.

— Ну, что скажете?

Функционер улыбнулся, и тут же поймал себя на мысли, что улыбка помимо воли получилась у него какой–то жалкой, чтобы не сказать — подобострастной.

Конечно — ведь и он, и много кто на Останкино повязаны этим самым гибридом фотомодели и шейха, «вусмерть» повязаны…

И не только деньгами — если бы!

— О чем?

— О том, о чем мы с вами уже говорили…

—Тогда, по телефону?

— Совершенно верно, — Бандит, достав сигареты, с удовольствием закурил, даже не сочтя нужным спросить разрешения хозяина.

— Ну, простите, это было так давно…

— Не так и давно, могу напомнить: второго марта…

— Как вы были испуганы, — с видимым, даже подчеркнутым удовольствием произнес Бандит.

— Тогда все были испуганы, — пробормотал Функционер, оправдываясь. — Не только на Останкино… В Кремле — тоже.

— Но ведь вы знали уже за две недели, что это могло произойти…

— Одно дело — представлять смерть человека умозрительно, а другое… — Функционер запнулся, и почему–то перед глазами с отчетливостью возникла давешняя какашка в унитазе, — другое дело… Ну, гроб, отпевание в Воскресении Славущем — он ведь был прихожанином этой церкви, Ваганьково…

— Ладно, — Бандит поморщился, — не утопайте в подробностях. Меня интересует другое…

— Рекламное время?

— Да.

— Я ведь за него заплатил… И вперед заплатил, и не только вам… И не только деньгами.

— Понимаю.

— Я связывал с этим временем большие надежды, — многозначительно произнес Бандит, — мой проект… Вы сами знаете, какой.

Да, Функционер знал, прекрасно знал, какие именно надежды связывал его собеседник с этим временем, и какой проект имелся в виду…

С недавних пор в метро, на стенах домов, в подземных переходах и на фонарных столбах столицы появилась «липучки» — реклама фонда, «акционерного общества открытого типа»; ну, подобными рекламами рядовых москвичей, а тем более — работающего на Останкино Функционера никак не удивить.

Петя Воронков, какой ты умный, что акции купил — эт–то что–то!..

Функционер прекрасно знал, что фонд, торгующий акциями и являлся тем самым проектом, о котором говорил Бандит: его, так сказать, детищем. В самом центре Москвы Бандит со скоростью волшебного джина из «Тысячи и одной ночи», едва ли не за одну ночь организовал шикарный офис: мягкая мебель, дюжина компьютеров, две дюжины факсов, три дюжины улыбчивых длинноногих секретарш, разносящих чай… Хор– роший, индийский! На порядок выше конкурентов, значит. Офис (по–бандитски — «крыша», то есть легальное прикрытие, защита), плюс меняльные конторы в кинотеатрах. Короче говоря Р–хороший чай, хорошие акции, прекрасная такая компания.

Вот ради этих самых акций все и организовывалось, а $1–$2 того, что они могут дать.

Ради денег.

Акции покупались с воодушевлением, каждая росла в среднем на 6 — 7 % — тоже, значит, больше чем у ненавистных конкурентов.

Но размаха еще не было — «липучки» не могут дать того размаха, который дает только телевидение.

Дальнейший механизм действий Джаффара, Бандита то есть, был не прост, а очень прост: сперва — игра на повышение, вздутие собственных акций. Продал за один, завтра же купил за два. Ясно, что глупые пингвины–вкладчики тут же бросились доставать баксы жирные с утесов, из чулков, со счетов и так далее, а также продавать квартиры, машины, дачи и все, что только можно продать, одалживать у родственников и знакомых, хоть на неделю, хоть на один день, чтобы скупить бумажек побольше, которые сегодня можно купить за один, а продать за два… А значит, послезавтра они будут стоить три, а через неделю…

А через месяц — представляете себе, сколько они будут стоить?!

А через месяц, через два, но только не через тысячу и одну ночь, когда сборы за акции и билеты принесли бы максимальный доход, составив сумму, перед которой бы меркли богатства царей Соломона и Шахриара одновременно, деньги были бы оперативно отмыты в твердую валюту и переведены в какую–нибудь хорошую офшорную зону; «крыша» — офис в центре Москвы — вместе с прекрасными девушками, разносящими чай, с компьютерами, факсами и мягкой мебелью растворилась бы в сыром московском воздухе столь же быстро, как и дворец из восточного фольклора, вновь одураченные акционеры штурмовали бы пункты и саму «крышу» с яростью советского спецназа, идущего на приступ дворца Амина, но, в отличие от последнего — безрезультатно.

Это вовсе не означало бы, что Бандит, упаковав наличные деньги в чемоданы и баулы, спасался бы бегством от разгневанных вкладчиков; фонд наверняка был записан на подставное лицо; Бандит к тому времени был бы занят организацией другого фонда… Согласно умозаключениям Функционера «собственные ошибки учат людей еще меньше, чем чужие»…

Но для того, чтобы все это развернуть, нужна была реклама — та самая реклама, о которой и говорил Бандит, то самое рекламное время, которое было им закуплено на корню, и не только время…