Из мрачного ущелья диким галопом вылетает шумливая речка. Очумев от буйного бега, она сначала ничего не может понять, но потом, чуть приостыв при виде Байкала, тихо журча, бросается в объятия моря.

Речку эту зовут Кудалды, от слова «худалдан», что означает «торговля». С незапамятных времен по устьям подлеморских рек жили эвенки Самагирского рода. А в устье Кудалды находилась резиденция вождя самагиров. В определенное время в свое родовое управление съезжались все члены рода. Везли черных соболей для оплаты ясака — подати. Везли и другие дары богатой природы. Сюда же съезжались и соседи: буряты, русские. На празднике открывался торг. Вот и прозвали шумливую речку торговой.

У самого берега на крепких опорах возвышается маяк. Немного подальше — дом маячника. А еще выше — добротное здание с большими светлыми окнами. Видать, дом рубили отличные мастера. И для долговечности покрыли железной крышей.

До тысяча девятьсот шестнадцатого года в этом доме находилась канцелярия родового управления.

А в тысяча девятьсот шестнадцатом, в самый разгар первой мировой войны, по решению царского сената эвенков переселили в устье реки Томпа, а здесь был организован соболиный заповедник.

В январе 1926 года декретом СНК РСФСР был учрежден Государственный Баргузинский заповедник, основной задачей которого являлось сохранение и увеличение запасов ценного баргузинского соболя.

Охрана заповедника имела целый штат лесников, которые еще долго именовались по старинке стражниками.

В доме бывшего родового управления теперь находились канцелярия заповедника и квартира директора.

В крайнюю избенку вошел высокий молодой стражник. Голубые глаза его встретились с лучистым детским взглядом.

— Ну как, «от хвостика грудинка», давно проснулся? — спросил он своего сына, сидящего на лавке.

— Я уж чай пил… с сахаром.

— Вот и молодец; а почему без штанов-то?

— Завтра мама их стирала.

— Вот тебе на: «завтра». Говори: «вчера». А мать-то где?

В сенцах послышались чьи то шаги. Отец с сыном оглянулись. В распахнувшейся двери показалась высокая стройная женщина. Мороз разрумянил белое лицо. Темно-синие глаза искрились счастьем.

— Куда, Витя, ходил?

— К Зенону Францевичу.

— Снова в обход идете?

— В этот раз далеко пойдем… В верховьях Лунной речки появились хищники. Надо их поймать…

— Тятя, они страшные?.. Рога есть?..

— Аха, сынок, бодаются, как дедушкин бык, смотри не бегай к морю. Раз-два, и посадят тебя на рога, а потом уволокут к себе в море. Вот…

У ребенка расширились глаза. От страха и удивления раскрылся ротик.

Отец рассмеялся и, схватив сына, прижал к широкой груди.

Валентина, поставив подойник с молоком на стол, подошла к мужу и погладила широкое плечо, тихо, почти шепотом сказала:

— Какой ты ласковый, милый Витя!.. Ты… ты уж, Витенька, стерегись… ладно?.. Добра-то от них не жди… Начнут огрызаться… а стрельнуть-та им, каторжным, ничего не стоит…

— А ишо чо будешь баить?

— Каждый раз сердце ноет… пойми…

— Эх, Валюша, ты снова за старую песню. Лучше собери-ка харчишки, а я схожу к Бимбе.

В синем небе висит зимнее солнце. Пусть оно не греет, но зато по-забайкальски щедро освещает ледяное поле Байкала.

Две человеческие фигурки скоро уже поравняются с Громотухой. Валентина до боли в глазах всматривается в сверкающую даль, где едва заметными точечками то исчезнут за торосом, то снова появятся Бимба с Виктором.

И вот путники, еще раз показавшись на гребне громадного тороса, нырнули вниз и совсем исчезли из виду. Валентина долго еще всматривалась вдаль в надежде увидеть их, но, так и не дождавшись, тяжело вздохнула и медленно пошла домой.

У малюсенькой хатенки она увидела подметающую снежную порошу пожилую рослую бурятку, которая украдкой нет-нет да взглядывала вслед ушедшим стражникам и бормотала какую-то молитву, в которой часто-часто упоминались лама [6] и бурхан.

— Тетка Цицик, пойдем ко мне чай пить.

— Пасиба, Валя, чичас пила.

— Ну хошь так посиди со мной.

— Ладна, пойдем, девка, курить буду, а ты чай пей… Печаль делать худо, бурхан не любит, талан [7] не дает… шибка худа, о-ёй-ёй…

Виктор и Бимба по-охотничьи споро шагали вперед. Несмотря на молодость, Виктор считался опытным стражником. Зенон Францевич ценил его за исполнительность, смелость и находчивость, товарищи уважали за веселый, незлобивый характер.