— А мы-то, Наташа, рази не можем любить, а?..

— Об нас, Сеня, какой разговор, — большие голубые глаза Натальи наполнились слезами.

Трясущимися руками Малышев закурил папиросу и растерянно посмотрел на Наталью. Ей стало жалко Семена.

— Может быть, Верка к бабке Дарье ушла, а Петька увалил к Бесфамильным.

— Не-е, их, паря, не проведешь, оне, черти, понимают, что если мы с тобой сойдемся, то ихней женитьбе крышка. Оно ведь ни по евангелию, ни по закону, ни по людской совести не положено такое сожительство… Вот и опередили нас, оставили в дураках… Это ты все тянула… «Погоди да погоди…»

— Во всем завсегда баба виновата. — Наталья тяжело вздохнула, кончиком платка утерла набежавшую слезу и погрустневшими глазами посмотрела на Семена. — На тебе, Сеня, лица нет, зайди опохмелись.

— Это не с похмелья… это… — Семен махнул рукой и заковылял к воротам, потом, о чем-то вспомнив, повернулся к Наталье.

— Корову надо бы подоить.

— Ладно, приду.

На самом краю Аминдакана, в почерневшем от давности, но еще крепком доме живет Верина родная бабка. Высокая, дородная, рыжая. Когда-то голубые глаза поблекли и стали белесыми. На внучкину свадьбу бабка Дарья не пошла. «Из вредности», — как говорит ее зять Семен Малышев.

Она очень крутого нрава, с суровыми, но справедливыми взглядами на жизнь. Бабка Дарья недолюбливает своего зятя и в этот раз резко осудила его:

— Хромой кобель, с ума спятил, Любке в куклы играть, а он ее взамуж вытолкал. Бесстыдный, совести нет. Доберусь до него, втору ногу выдерну. Ей-бог, выдерну!..

Старинная глинобитная печь, которая занимает треть избы, сегодня шипит, дымит, а растопиться не хочет. Бабка Дарья орудует здоровенной клюкой, как медвежатник шестом в берлоге, и по-мужски ругается:

— Ишь, кумуха-черемуха, тожа с норовом, растакут такая.

Наконец дрова вспыхнули. Бабка утерла с дряблого лица пот, пододвинула чугунок с горшком поближе к огню и села на скамью, которая жалобно скрипнула под огромной тяжестью.

— …Наш-то хромой бес, говорят, снюхался со Стрельчихой, вот и не велит Верке гулять с Петрухой… А Петька, почитай, из молодых-то первейший рыбак. Такого парня во всем Аминдакане нет, — разговаривает вслух старуха.

В сенях скрипнула дверь, затопали ногами, и в распахнутой двери показались Вера с Петей.

— Здравствуй, бабка! — поздоровалась Вера, а Петр смущенно мотнул головой.

— Проходите, — пробасила старуха, — легки на помине, я только что вас ругала, кумуха-черемуха.

— Ой, бабушка, родненькая! Мало нас дома ругают, и ты к ним припариваешься. — Вера отступила назад и взялась за дверную ручку.

— Ты куда, сорожка, накопытилась? А? Вот ужо юбчонку-то задеру, да так всыплю! — большое продолговатое лицо старухи сморщилось в доброй улыбке. — Проходите, сукины дети, да раскумекайте старой колоде: куды в экую рань потопали?

— К тебе, бабушка, — Вера хотела еще что-то сказать, но запнулась, застеснялась.

Бабка Дарья нахмурилась и воинственно насторожилась.

— Чо, поди, выгнал?

— Сама ушла… Не могу больше…

— Знаю, девка, все знаю… Кумуха-черемуха затрясла бы твово отца, — старуха тяжело вздохнула и замолчала.

В наступившей тишине весело потрескивали в печке дрова. Вдруг чугунок буйно расшумелся, забулькал.

— Раз пришла, бери ухват, а ты, Петька, наколи дров в избу и баню.

Вера с Петром весело переглянулись и взялись каждый за свое дело.

Завтракали молча. У бабки Дарьи только после пятого стакана густого горячего чая показались бисеринки пота на низком лбу. Утерев раскрасневшееся лицо, она сурово взглянула сначала на внучку, потом на Петра.

— Раз уж поп сдох, дык возьмите бумагу в сельсовете, что по закону женитесь… Знамо дело, у любви стыда не бывает, потому и упреждаю наперед, что без бумаги придете — выгоню, так и знайте… Свадьбу сыграем или в покров, или в михайлов день. Бог простит вас, у одного нет отца, у другой — матери. А мне уж по пути грешить, кумуха-черемуха с ним, с грехом-то.

После завтрака старуха долго стояла перед иконами, о чем-то упрашивала пресвятую деву-богородицу, Николу-чудотворца и еще каких-то божественных чинов. Помолившись, старуха сердито буркнула:

— Валите в сельсовет, а потом заверните домой. Дадут что, берите, не дадут, не надо — сами наживете, кумуха-черемуха обласкай вас.

Утром Петр зашел в контору.

Увидев его, Алексей Алганаич сердито мотнул головой и отчужденно посмотрел своими узкими пронзительными глазами.

— Ты что это кулаками размахался? — с едва заметным акцентом спросил Батыев.