Агент Стерлинг склонила голову набок.

— Так из-за кого же беспокоилась Камилла?

Бо и Тори одновременно ответили на вопрос одними и теми же словами:

— Томас Уэсли.

ГЛАВА 21

В то время как Бриггс и Стерлинг отправились на поиски Томаса Уэсли, мы были оставлены на собственное попечение. Майкл снял наушник и бросил его на ковер, заботясь о нём не больше, чем о смятой салфетке.

— Позовите меня, если шоу снова начнется, — сказал он, забирая свою фляжку и шагая в сторону своей комнаты. Лия стрельнула в меня взглядом, как бы говорившим: «Я же говорила, что у нас проблемы. Видишь?».

Да, — подумала я, наблюдая за уходящим Майклом. — Вижу.

— Схожу, проверю, как там Слоан, — сказала я. Майкл не захочет, чтобы я беспокоилась о нём. А вот Слоан может быть рада, если я составлю ей компанию.

Оказавшись у нашей комнаты, я услышала звуки энергичной техно-музыки. Я открыла дверь, ожидая увидеть Слоан в защитных очках, готовящейся что-нибудь взорвать. Это помогает мне думать, — однажды объяснила мне Слоан, словно взрывы были всего лишь ещё одной формой медитации.

К счастью, лаборатория Слоан осталась в нашем подвале, а тот, в свою очередь, был слишком далеко, так что ей пришлось прибегнуть к другой — менее взрывоопасной — тактике. Она лежала на кровати вверх ногами, а верхняя часть её тела свешивалась через край. Пол вокруг неё покрывали чертежи, схемы и наполовину нарисованные карты.

— Тринадцать часов, — всё ещё вися вверх ногами, Слоан попыталась перекричать музыку. Я убавила звук, и она продолжила, но на этот раз её голос прозвучал мягче и беззащитнее. — Если наш Н.О. убивает раз в день, до следующего убийства максимум тринадцать часов.

Бриггс сказал Слоан, что она нужна ему, чтобы узнать, где в следующий раз нападет Н.О.. Она явно приняла эту просьбу близко к сердцу. Ты хочешь быть нужной. Хочешь быть полезной. Хочешь быть хоть самую малость значимой.

Я на цыпочках обошла бумаги и легла на кровать рядом со Слоан. Повиснув вверх ногами, бок о бок, мы обернулись друг к другу.

— Ты сможешь, — сказала я ей. — Но даже если у тебя не получится, мы будем любить тебя так же сильно.

На несколько секунд в комнате повисла тишина.

— На ней было платье, — через миг прошептала Слоан. — На маленькой девочке.

Она едва заметно покачала головой, а затем взяла ручку и принялась отмечать расстояния на одной из своих карт, с легкостью, словно не замечая того, что всё было перевернуто с ног на голову.

Я почувствовала тяжесть в груди. Слоан сжимала ручку так сильно, что я понимала — даже с головой погружаясь в дело, она не могла выжечь из памяти воспоминания о своём отце, души не чающем в маленькой девочке.

— На ней было белое платье, — Слоан говорила очень тихо. — Оно было чистым. Ты заметила?

— Нет, — мягко ответила я.

— Когда ребенок одевает белую одежду, велики шансы, что он запачкает её меньше, чем через час, — выпалила Слоан. — Но не она. Она не испортила его.

То, как Слоан произнесла слово «испортила» показало мне, что она говорила не только о пачкающих одежду детях. Она говорила о самой себе. И одежда была лишь вершиной айсберга.

— Слоан…

— Он отнес её в бар, чтобы взять вишенку, — её руки замерли, и она снова взглянула на меня. — Он покупал мне вишни. Всего один раз.

Я видела, как информация снова и снова вертится в голове Слоан — она могла рассказать мне о количестве вишен, о дне и точном времени, о том, сколько часов прошло с тех пор.

— Тебе полегчает, если я стану ненавидеть его за тебя? — спросила я. Его. Её отца.

— А должно? — спросила Слоан, садясь и нахмуривая лоб. — Я не ненавижу его. Я думаю, что, возможно, однажды, когда я стану старше, он сможет не ненавидеть меня.

Когда ты станешь старше — и лучше, и нормальной, и хорошей, — добавил мой мозг. Однажды Слоан рассказала мне, что она говорит или делает что-то не так восемьдесят четыре процента от всего времени. Тот факт, что она усвоила этот урок благодаря собственному биологическому отцу — а также тот факт, что она всё ещё надеялась, что однажды он сможет почувствовать к ней хоть малейшее подобие привязанности — физически ранил меня.

Я села и обняла её. Слоан прижалась ко мне и на несколько секунд опустила голову на моё плечо.

— Никому не рассказывай, — сказала она. — О вишнях.

— Не расскажу.

Она подождала ещё несколько секунд, а затем отстранилась.

— Однажды Аль Капоне пожертвовал больнице пару вишневых деревьев, в благодарность за то, что они вылечили его сифилис, — произнеся эти незабываемые слова, Слоан снова опустилась на кровать, свешиваясь через край и глядя на собранные ею карты и схемы.