– Заночуем в гостинице, и завтра ты - уже на месте.

– Поезд подходит, - предупредил дежурный.

– Идем!
– Мужчина взял Евсейку за руку.

Что-то до того чарующее было в слове «гостиница», что Евсейка растерялся и безропотно двинулся вместе с мужчиной к составу.

Слово «гостиница» почему-то вызвало в памяти у Евсейки один случай, когда он оказался в городе.

На площади играл военный оркестр по случаю проводов на фронт воинской части, сформированный из местных добровольцев. И барабанщик был такого же, как Евсейка, возраста, но с иголочки одетый, в форме. Евсейка подумал тогда: вот бы им с Павликом туда, к музыкантам...

Но сколько он ни искал потом этого военного мальчишку - найти не мог... Кто-то сказал Евсейке, что оркестр временно разместился в какой-то гостинице...

Он вспомнил об этом случае уже в вагоне, когда поезд вышел со станции, и вдруг всполошился: «Павлик!»

Испуганно глянул на мужчину. Но тот отвел от него глаза и стал смотреть в окно.

Евсейка через его плечо заметил, что они еще не проехали Каменку, шмыгнул в тамбур и, до поры крепко держась за поручни, спустился на нижнюю ступеньку, потом спрыгнул вниз.

– Держите его, убежал!
– закричал, высунувшись в окно, мужчина. Сам при этом не двинулся, однако, с места, чтобы догнать Евсейку.

Наперерез Евсейке бросились сразу трое каменских: Мордан, Женька Багор и Валька по прозвищу Судья, шедших куда-то по своим делам и оказавшихся возле железной дороги.

Узнав Евсейку, Женька и Валька, его приятели, остановились. Один Мордан подскочил и ухватил его за рубашку.

– Чего стащил?!
– Обернулся в сторону уходящего поезда: - Вот он, поймал я его!

Женька и Валька расхохотались.

– Врежь ему, Евсейка!
– посоветовал Багор.

А Валька подошел и, перехватив руку Мордана, спросил:

– Осилил, да? Ведь ты же небось в два раза сильнее Евсейки. И жрешь в тысячу раз сытнее!

Женька повторил:

– Влепи, влепи ему, Евсейка, а то у него глаза жиром заплыли - не видит!

– Да ну его!
– отмахнулся Евсейка.
– Меня Павлик на лесопилке ждет... А меня тут какой-то мужик хотел увезти. Брехал: в дом, для меня специально построенный.

– Может, в детдом?
– переспросил Валька.

– Может...
– задумался Евсейка.
– Только он так не говорил.

– Если в детдом, то ты зря сбежал. Там хоть кормят, одевают...

Евсейка упрямо повторил:

– Меня Павлик на лесопилке ждет...

Все это случилось, кажется, уже давным-давно, в тот ушедший в небытие день, когда Евсейка впервые ненадолго забыл про Павлика. А потом он и странного мужика, назвавшегося инспектором облоно, перестал вспоминать.

После бегства Евсейки мужчина этот, проехав еще один перегон, сошел с поезда на полустанке, а через полчаса, пересев в товарный эшелон, отбыл в противоположном направлении.

Война сделалась уже не далеким, отвлеченным понятием, а понадвинулась к Каменке вплотную, как тот жгучий осколок в груди отца, принесенный с финской... Несколько дней казавшаяся далекой, даже однообразно-монотонной, канонада однажды под утро грянула где-то совсем рядом, и скоро все звуки слились в один сплошной гул.

Огненные всполохи выхватывали из поредевшей к рассвету темноты деревья, строения, отчего казалось, будто они мечутся в этой безумной катавасии огня и звуков.

Потом застрочили длинные пулеметные очереди, разнеслись по лесу автоматные трели, и через полчаса все стихло.

Наступивший день словно бы не внес ничего нового в жизнь Каменки. Где-то стороной от села отступили красноармейцы. И лишь несколько то там, то здесь догорающих изб, запаленных фашистскими зажигалками, свидетельствовали, что уже вот-вот все переменится.

Каменка растянулась почти на десять километров вдоль большака, немцы задержались в дальнем ее конце, близ которого, на хуторе, когда-то жили Евсейка и Павлик.

Весь день в селе витали слухи один тревожнее другого, так что в некоторые даже не верилось.

Слухи приносились по большей части беженцами - двигавшимися по большаку испуганными людьми, успевшими повидать фашистские виселицы и расстрелы. В их рассказах то и дело повторялось жуткое прозвище Людоед - так называли фашистского карателя, настоящая фамилия которого была Штампф.