Шрифт:
— Пока мы митинг устроили, крейсер постоял-постоял, а потом поднял якорь, да назад.
Крейсер бросил в море якорь.
Ну, думаем мы, — испугался он нас! А крейсер отошел немного, повернулся к нам боком — да как бабахнет в наши батареи из всех своих бортовых орудий! Только песок вокруг нас столбом взвился! Мы скорее к орудиям. Видим, что опоздали. Доверились напрасно. Дали и мы залп. Один снаряд попал на палубу. А в это время их аэропланы из пулеметов — давай нас сверху поливать свинцовым дождичком. Прямо терпенья никакого не стало! Один снаряд с крейсера перелетел через батарею и попал в пороховой погреб. Тот взорвался. Наш командир Петренко в это время cбежал, изменил. А мы вояки были плохие: не подучились еще!
— Плохи наши дела! — думаем мы.— Много у нас убитых стало. Скоро на остров высадился десант и обошел нас с тыла. Тогда мы взорвали все орудия, подожгли пороховые погреба и дали тягу.
— Какую тягу папа?
— Ну, значит, отступили. Так вот, ребятишки, и достался остров Мудьюг англичанам и французам. Было это 1 августа 1918 г. А на другой день белогвардейцы заняли город Архангельск. И ничего нам нельзя было поделать: много у нас было изменников, а нас, большевиков, тогда было еще мало.
— А почему, папа, Мудьюг — Остров Смерти?
— Об этом другой раз, товарищи, расскажу, а сейчас вам надо итти по домам. Спать пора. Приходите завтра, я вам расскажу. Только организованно приходите — все в одно время, без шуму и так далее.
— И так далее! — хором подхватили ребятишки.
Дядя Саша оперся на свою клюку. Оперся на нее и пересел к письменному столу за работу.
Мальчики гурьбой стали прощаться. Совали дяде Саше свои маленькие ручонки. И даже озорники Вовка и Алеша Черногоров были тихими. Они в это время обдумывали, как это моряки стреляют из пушек и плавают по морям.
За каменной стеной тюрьмы
На другой день все собрались дружно, как по команде.
Тетя Оля дивилась — почему нет ни шуму, ни возни.
Когда она вошла в комнату, то увидала, как мальчики тычут пальцами туда, где на карте маленьким кружочком обозначен город Архангельск.
Юрин папа пришел поздно,— опять у него было заседание. Но не забыл про свое обещание.
Наскоро пообедав, он уселся в угол, отставил от себя деревянную клюшку, помолчал, как бы раздумывая,
— Ну, что же ты, папа?— начал поторапливать его Юрик.
— О чем же мне рассказать вам, ребятишки?
— А разве ты забыл? О вчерашнем! О вчерашнем!
— Об острове! Об острове!!
— О тюрьме! Как сидел ты, дядя Саша, в тюрьме!— заговорили все разом.
Юрин папа поморщился: не хотелось ему говорить о тюрьме. Тяжело было вспоминать…
Все же, как бы нехотя, начал:
— Так вот: и влетало же нам, большевикам, ребятишки, в этой белой архангельской тюрьме! Не хочется вспоминать!…
— А ты все рассказывай, папа, не утаивай!— не унимался Юрик, падкий до рассказов о том, как воевали красные и белые.
Как только белые забрали Архангельск, как только высадились в город англичане, французы,— пошли ловить нашего брата-рабочих, особенно коммунистов. Начались аресты.
— По городу, после 12 часов ночи, запретили ходить. Собрания можно было устраивать с разрешения офицеров. А если не послушаешься — тюрьма. Ну, и накопилось нас в тюрьме столько, что некуда стало сажать других.
Сидим это мы, бывало, чуть ли не на спине один у другого: некуда шагу ступить! Одежда серая, арестантская. Вшей, ребятишки, накопилось у нас так много, что вам бы не сосчитать их вместе с вашим учителем.
— Ну-у? — удивился Вовка и почесал затылок.
— А вы их били, дядя Шура?— спросил Алеша Черногоров.
— Нет, милок, не били, а в печке жгли. Ой, как они трещат!
— У меня тоже есть!— неожиданно сделал заявление Лева Пассер и гордо посмотрел на окружающих.
Все смеялись, а громче всех смеялся юрин папа.
— Смотрите на него,— какой молодец!— громко засмеялся юрин папа и потрепал Левку.
Когда смех утих, юрин, папа вытер платком глаза, на которых выступили слезы, и продолжал:
— Если вы будете драться с белыми, да попадете к ним в плен, вас посадят в тюрьму,— тогда и вы покормите вшей. Не советую вам ребятки, попадать в плен! А пока — слушайте:
— Самое противное в тюрьме — это параша. Когда у арестанта заболит живот, его не пускают выйти в коридор, в уборную или там, скажем, во двор, а заставляют оправляться в той же комнате, в парашу. От этой параши идет такой запах… Ну, это и запах, скажу я вам! Куда сильнее, чем у вас, когда вы шалите, а форточки не открываете.