Потому что хочется совсем другого: почувствовать себя не просто единственной, а на самом деле быть такой.

Одна женщина на земле и больше никого.

Кроме, естественно, того, чей запах доводит тебя до этого безумия.

Это абсолютно не отменяет желания заслать их всех в гетто или в резервацию.

Это просто другое желание, как есть день и есть ночь.

И тогда, если ты не будишь своего соседа по постели, то ты просто раздвигаешь ноги и начинаешь ласкать себя сама, закрывая глаза и представляя, что это делает с тобой кто–то другой.

Вот только не тот, кто рядом.

Тот — партнер по жизни, твоя официальная любовь. Может быть, что и муж.

Ты даже можешь от него забеременеть и родить ребенка. Но не ему, себе.

Я не родила тогда, я никак не могу родить и сейчас.

Кто–то скажет, что это главная причина, отчего я схожу с ума, что же, каждый волен судить, как хочет, но я знаю, что причина не в этом.

Причина в том, что когда жизнь становится обыденной и банальной, тебе хочется ее взорвать.

Сделать другой, изменить, сойти с ума, почувствовать этот запах.

Мы шли по улице и он почти не разговаривал со мной.

Он просто время от времени ронял какие–то слова, я нагибалась к асфальту, поднимала их, пристально рассматривала и складывала в сумочку.

На память: вдруг это не повторится.

Никогда.

— Хочешь кофе?

Эти два слова я выделила особо, достала даже носовой платок и протерла, чтобы они блестели.

— Так ты хочешь кофе?

— Хочу! — выдавила я из себя, понимая, что кажусь ему полной дурой.

Мы свернули в какую–то кафушку, в ней было людно и накурено. И кофе — судя по всему — здесь должен был быть отвратительным.

В таких кафушках кофе не может быть не то, что хорошим, но даже пристойным. Или неплохим. Или удобоваримым.

В таких кафушках подают исключительно пойло.

Он не хотел поить меня пойлом, он хотел угостить меня настоящим кофе. Несмотря на то, что был уже вечер, а значит, я могла получить вместе с кофе бессонницу. И все из нее вытекающее.

— Я сегодня один, — сказал он, — можем выпить кофе у меня.

Слова даже не нуждались в том, чтобы протирать их платком. Предложение было явным и наглым. И я согласилась.

Он подошел к кромке тротуара и поднял руку.

Я стояла за его спиной и смотрела на дорогу.

Я ни знала о нем ничего, кроме того, как его зовут.

И его номера телефона.

И того, где расположен офис, в котором стоит компьютер, за которым он сидел, когда я вошла.

И еще я знала, каким он может быть сильным и грубым, и как я могу кричать, когда он входит в меня.

Хотя тогда, в ванной, я не кричала, но я хотела кричать, а значит, что и могла.

Первая машина не остановилась, не остановилась и вторая.

Третья появилась сразу за второй и притормозила.

Он что–то сказал водителю, открыл заднюю дверцу и я села.

Сам он сел на переднее сиденье.

И даже редкие слова перестали падать.

Он молчал, машина ехала по вечерней улице, я смотрела в окно.

Самое странное, что запах стал еще сильнее.

Я чувствовала, что у меня больше нет воли, что я просто какой–то предмет, который везут.

Якобы пить кофе.

Или на самом деле пить кофе.

Просто ему захотелось выпить кофе и он прихватил меня с собой.

И я согласилась, вот только не спрашивайте меня, почему.

Ясно и так: за меня все решили и мне это стало приятно.

Мне стало приятно, что я могу не ломать голову над тем, соглашаться мне или нет, мне сказали: — поехали пить кофе!

И я поехала.

Машина остановилась, он расплатился, мы вышли.

Это точно была весна, потому что было тепло. А значит, что я была в одном платье.

Мы вошли в подъезд, он вызвал лифт.

На бетонный и грязный пол подъезда упало слово: — Приехали!

Дверь лифта открылась, он пропустил меня вперед. Помню каждое мгновение, будто это случилось сегодня утром. То есть, когда одна часть меня была у Седого, вторая все еще ехала с ним в лифте. Восемь лет назад.

Лифт остановился.

Он вышел вперед и пошел к дальней на площадке двери.

Я тащилась за ним, ноги отчего–то начали подгибаться.

— Заходи! — сказал он, открывая дверь.

Я вошла и осмотрелась. Напротив висело зеркало и я сразу уставилась на себя.

Я была бледной и глаза нездорово блестели.