Оставить машину на стоянке, а сам сесть в автобус, и затем перепрыгнуть в метро.

Прыг–скок, осторожно, двери закрываются.

Я выхожу из туалета и иду в ванную — вымыть руки.

Я всегда и после всего мою руки, так меня воспитали с детства.

Мыть руки и чистить зубы, минимум два раза в день. Утром и вечером.

Снотворное уже начало действовать, меня качает, будто я опять хлебнула коньяка.

Только голова вдруг стала легкой. Необыкновенно легкой, вся тяжесть куда–то прошла.

Если я сейчас доберусь до кровати, то усну сразу же и так и не узнаю, куда это мы с ним едем.

В метро, напротив центральной двери, которая только что закрылась.

Поезд проезжает освещенную платформу и скрывается в темном тоннеле.

Я иду в спальню, придерживаясь рукой за стенку — меня все еще качает и я боюсь упасть.

С грохотом рухнуть на пол и перебудить весь дом.

Разбудить его, он встанет и начнет бегать вокруг меня, а потом бросится к телефону — вызывать «скорую».

Мне не надо никакой «скорой», я и так справлюсь со всем сама.

Я всегда справляюсь со всем сама, я сама пошла к Седому и сама имплантировала ему второй кубик.

И теперь сама должна расхлебывать все это.

То, во что вляпалась.

И не вчера, не сегодня — больше, чем восемь лет назад.

Я добираюсь до спальни, ноги почти не идут, мне хочется скорее лечь и накрыться одеялом. Мне хочется, чтобы было тепло и спокойно, и чтобы моя голова была абсолютно пуста. И тогда я смогу уснуть, а утром спокойно встать с кровати и думать, что мне делать дальше.

Потому что сейчас я все равно привязана к нему.

Он встает с места и идет к выходу из вагона.

К тому, центральному, что прямо напротив нас.

Поезд выезжает на очередную платформу, тормозит, а затем останавливается.

Двери открываются и мы выходим наружу.

Я подхожу к кровати и смотрю на то, как он спит.

Он опять перевернулся, теперь снова спит на спине.

И опять — безмятежно посапывая.

Хотя на самом деле он вновь едет на эскалаторе, а я — рядом с ним.

Какая–то игра в кошки–мышки, когда у одного из нас завязаны глаза, вот только у кого? У него или у меня?

Наконец–то я забираюсь под одеяло, глаза слипаются, ненавижу снотворное, потому что утром после него всегда болит голова. И приходится пить кофе. Не одну чашку, и даже не две.

Три, а то и четыре.

И лишь после третьей, а то и четвертой в голове что–то щелкает и все становится на место.

Туман рассеивается, мир становится кристально прозрачным.

Как только что вымытое весеннее окно.

И ярким, как весенняя листва.

Первая весенняя листва через начисто отмытое и насухо вытертое весеннее окно.

Он выходит на улицу, район мне совершенно не знаком.

Трамвайная остановка и дорога, полная машин.

Я сделала глупость, что выпила эту таблетку.

Мне так и не узнать, куда это мы едем.

Я засыпаю, головоногая тварь устраивается спать тоже.

Осьминог, кальмар, каракатица.

Каракатицу еще называют «чернильницей».

Осьминог — восемь ног.

Кальмар придает салату восхитительный вкус, нежный и с легким морским привкусом.

Он подходит к обочине и начинает ловить машину.

Стоит, подняв руку.

Солидный сорокалетний мужчина, торопящийся куда–то по делам.

Его жена выпила снотворное и сейчас забудется сном.

Легким и без сновидений.

А может, что и тяжелым, но тоже без сновидений.

Их мне хватило на эту ночь.

Хотя это все, что угодно, но только не сны.

Наконец он останавливает машину и садится рядом с водителем.

Я втискиваюсь рядом с ним, он хлопает дверцей, машина трогается с места.

И я засыпаю, а когда просыпаюсь, то его уже нет рядом. На часах полдевятого утра и слышно, как он возится в прихожей. Видимо, собирается уходить.

— Ты позавтракал? — спрашиваю прямо из постели.

— Прости, — говорю ему, — но мне пришлось пить снотворное, никак не могла уснуть.

— Закроешь двери сам или мне встать?

Он говорит «До вечера!», захлопывает дверь, слышно, как поворачивается ключ в замке.