Поэтому для них так важно и количество женщин, чем их больше, тем сильнее ощущение бессмертия.

Хотя бы потому, что они хорошо осведомлены в том, что и сами были рождены женщинами, а значит — они слабее нас. И проникновение в лоно для каждого из них — это прикосновение к нашей силе. Хотя и тут боги на нашей стороне, потому что это мы становимся сильнее после того, как они разряжаются в нас, мы вычерпываем, высасываем. выдаиваем их до капельки и они лежат рядом, довольно похрюкивающие и усталые, оросившие, кого–то оплодотворившие, но так и не понявшие главного — если что и дает бессмертие, так это любовь, а не тот физиологический акт, которым они ее так часто подменяют.

Вот только я и сама до сих пор не знаю, что это такое — любовь.

Знаю, что такое страсть, что такое безудержное желание и такая же безудержная нежность.

Знаю, что такое похоть и что такое омертвелое равнодушие, как знаю, и что такое ревность.

Может, все это и есть любовь, вот только я сомневаюсь.

Скорее всего, в каждой из нас живет лишь желание любви, счастливы те, у кого есть дети — они находят эту любовь, но мне этого не дано.

И я уже привыкла к этому, хотя точнее сказать — начала привыкать.

Я начала к этому привыкать, как начала привыкать к тому, что в левой половинке моего головного мозга постоянно присутствует живущая отдельно от меня картинка: что сейчас делает мой муж.

Смешно, но отчего–то мне казалось, что я буду чувствовать это по другому, что это будет где–то в груди, там, где кубик.

Но все это происходит в голове.

В моей голове, которую я сейчас сушу феном.

Мои крашенные, коротко стриженные волосы.

Мою стрижку «под мальчика».

Мальчик–блондин, с грудью взрослой женщины и бритым лобком.

Муж выходит из машины, включает сигнализацию и заходит в незнакомый подъезд.

Я почему–то прекрасно знаю, что это тот самый подъезд, в который он должен был войти еще ночью, когда мы с ним ловили машину на обочине дороги у станции метро, но снотворное подействовало и я уснула.

Мне интересно, что будет дальше, я иду на кухню, совершая все тот же опостылевший ежедневный ритуал.

И мне намного лучше, чем всем остальным женщинам, кто сидит сейчас дома.

Они вынуждены смотреть телевизор, все эти бессмысленные телесериалы.

А я не смотрю телевизор, я смотрю на то, как мой муж поднимается по высокой и гулкой лестнице на третий этаж старого неказистого дома и нажимает на кнопку облезлого звонка. Мой красивый муж в таком красивом плаще. Высокий и стройный для своих сорока. Предмет желания, моя частная собственность.

Дверь открывается. Он входит в квартиру.

В прихожей его встречает женщина.

Молодая.

Моложе меня.

Ей лет двадцать шесть.

И он ее целует.

В губы.

И что–то говорит.

И я догадываюсь, что.

И швыряю фарфоровую кофейную чашку на пол.

Но потом успокаиваюсь и начинаю завтракать, внимательно приглядываясь к тому, что происходит там — в левой половинке моего головного мозга.

Она была совсем не похожа на меня.

И это самое странное.

И мы, и они всегда консервативны в выборе нового партнера.

Он должен напоминать предыдущего, хоть чем–то, хоть немного, но напоминать.

Овалом лица, прищуром глаз.

Наверное, это все на чисто подсознательном уровне. Откуда–нибудь из давнего прошлого, может быть, что и утробного.

Хотя все это уже психоанализ, а я его не понимаю.

Мне никогда не приходило в голову, что я могу переспать с отцом, или что отец может захотеть это сделать со мной.

Правда, у меня нет отца.

То есть, был кто–то, кто обрюхатил мою мать почти тридцать шесть лет и девять месяцев тому назад.

И она понесла.

Она забеременела мною, когда ей еще не было двадцати, по моему, в восемнадцать.

И родила.

И я жила с ней, пока не решила, что все — хватит, баста, пора рвать когти.

Но и все то время, пока я жила с ней, и тогда, когда ушла и стала жить отдельно, мать ни слова не сказала мне про отца.

Дома были фотографии мужчин, но ни в одну она не ткнула пальцем и не сказала: это он.

Тень без очертаний и без намеков на лицо.

Просто тень.

Поэтому мне бесполезно разыскивать в облике моих партнеров что–то, что указывало бы на него.

Хотя партнеров этих было не так много, но в них во всех было одно объединяющее.