Когда я вошла тогда обратно в домик, то муж спал на животе, под звуки не выключенного телевизора.

Я сняла халат, натянула майку и шорты и решила пройтись.

Совсем немного — мне просто не хотелось спать.

Я была счастлива, сейчас понимаю, что — скорее всего — последний раз в жизни.

На улице было очень темно, несмотря на полную желтую луну.

Я пошла в сторону фонарей, думая, как я вернусь обратно — наш домик растаял в темноте через мгновение.

Но я еще могла найти его, надо было просто развернуться и идти обратно, в сторону Иордании.

Я дошла до ближайшего фонаря и решила, что дальше не пойду.

Мне стало страшно, хотя я все еще была счастлива и мне по прежнему было очень легко.

С одной стороны фонаря была финиковая пальма, с другой — большая круглая клумба с незнакомыми розовыми цветами.

Внезапно они зашевелились и я вздрогнула.

Но я все равно наклонилась и увидела, как прямо на меня испуганно смотрит большая пучеглазая жаба.

Она оторопела так же, как и я.

И быстро упрыгнула обратно.

А я стояла и смотрела, как все продолжают и продолжают покачиваться незнакомые розовые цветы.

Машина с мужем и Майей уже на подъезде к дому, я успеваю одеться и быстро начинаю краситься.

Не понимаю, отчего я вспомнила эту жабу.

Наверное, она тогда пришла попить воды. Или просто искупаться.

Любовь, луна, жаба — вот что я вспоминаю, когда думаю про Мертвое море.

Любовь, луна, жаба и все это было в странном месте, именуемом киббуц Калия.

Но сейчас я еду в другое место и еду не с мужем.

Сейчас все не так, все по другому.

Я накрашиваю левый глаз и принимаюсь за правый.

По сравнению с Майей я просто уродина.

Пусть на моей коже нет странных белых пятен.

И я ее старше.

Не знаю, насколько, но минимум на пять лет. Или на восемь.

Не знаю, насколько, но старше.

Я редко думаю о своем возрасте.

И думаю о нем всегда.

Это не парадокс, это просто констатация факта.

Я крашу левый глаз и недовольна тем, как это получается.

Я слишком спешу, но я не хочу, чтобы она застала меня за этим занятием.

Я не могу понять одного — кто останется с Н. А.

И почему у него в глазах были слезы.

Пучеглазая жаба была странно–болотного цвета.

Это я тоже хорошо запомнила.

Как и цвет луны в ту ночь.

И то, какой долгий и сладкий оргазм у меня был.

Если бы я могла вернуть ту ночь, то я бы в ней осталась.

Все, что настало потом — полный бред.

Они уже поднимаются по лестнице, мне осталось совсем чуть–чуть.

Я пучу глаза в зеркало и внезапно высовываю язык.

Меня потряхивает, будто я в лихорадке.

Сейчас раздастся звонок в дверь, впрочем, у него есть ключ.

И нам уже пора выезжать.

Через двадцать минут — он не любит вести быстро, когда я в машине.

Потому что я боюсь.

Они звонят, я открываю дверь.

На Майе куртка, но я это знала и так.

Кожаная куртка веселого летнего цвета.

Ярко–оранжевая, как апельсин.

Нам пора, говорит муж.

Вы будете пить кофе, спрашиваю я.

Нет, не будем, говорит муж.

А я хочу, говорит Майя.

Я быстро, отвечаю я и бегу на кухню.

Майя проходит следом и я чувствую, как она смотрит мне в затылок.

По мне пробегают мурашки, я не понимаю ничего.

Я боюсь, что кофе сбежит — у меня дрожат руки и я плохо вижу.

Муж в комнате звонит кому–то по телефону.

Ты чего нервничаешь, спрашивает Майя.

Не знаю, честно отвечаю я.

Я тоже нервничаю, говорит Майя.

Ты боишься летать? спрашиваю я.

Нет, отвечает она, я боюсь за Николая Александровича.

Как он без тебя? чувствуя, как мой голос дрожит так же, как руки, если не больше.

Как он в больнице, говорит Майя.

Нам пора, кричит муж.

Сейчас, отвечаю я, радуясь, что кофе не сбежал и наливая чашку себе и чашку Майе.

У него — плохой диагноз, говорит Майя, и добавляет: очень плохой.

Я не спрашиваю, я понимаю, что спрашивать не надо, она все и так расскажет, но руки и голос у меня перестают дрожать.