— …Дышать на хуторе стало нечем… Хочешь ты в колхоз или не хочешь, тебя не спрашивают… Загоняют всех подряд, как стадо баранов… А на черта мне их колхозы… Я хочу быть хозяином… А хозяиновать не дают! На словах у них власть народная… Свобода!.. А на деле какая-нибудь потаскуха мокрохвостая командует тобой…

Зальцман, то поглаживая ладонью лысину, то почесывая пальцем рыжеватую бороду, смотрел на Павла сквозь очки в металлической оправе немигающими, с мутным свинцовым отливом, холодными глазами. Внимательно выслушав все до конца, сказал:

— Смелый ты парень, но… неосторожный.

— А кто может подслушать нас?

— Здесь — никто. А если где-либо в другом месте поведешь ты подобные речи?

— Я не дурак. Знаю, где и что можно говорить.

— Но меня-то ты ведь не знаешь?

— Отец знал вас… Он с плохими людьми не водился.

— Кто же, по-твоему, плохие и кто хорошие? — прощупывал Зальцман гостя.

— Хорошие те, кому нет жизни при Советах.

«Горяч… — подумал Зальцман. — Но из него можно сделать полезного человека…»

А вслух сказал:

— Зря кипятиться не следует. Не ты один обижен. Сколько лет ношу я в сердце горькую обиду, а молчу. Терплю… Если бы не революция в России, я миллионером был бы. У моих родителей отняли большое состояние, а я у них был единственным наследником… Все пошло прахом: и сахарный завод, и фабрика халвичная, и ювелирный магазин, и собственные дома доходные в Киеве и Одессе. А я вот… мастеровой. Видишь, какие мозоли на руках?.. Гну спину на чужого дядю, а терплю. Не болтаю зря что и где попало. Не забывай, парень: «язык мой — враг мой»…

— Понимаю, — буркнул Павел.

— Очень хорошо, что понимаешь. И душу свою раскрывать можно перед тем, кому доверяешь как самому себе.

— Это верно.

— Я знал твоего отца как человека состоятельного, порядочного, поэтому всегда готов помочь тебе.

— Благодарствую, Моисей Аронович.

— Хочешь быть токарем? Выучу. Поступай в мой цех учеником.

— А как же с морем? Без него мне жизни нет.

— И на Косе и здесь море одно и то же. Можешь каждый день любоваться им.

— А ежели не утерплю, тогда цех бросать? Вы знаете, Моисей Аронович, что кто сызмала хлебнет соленой воды, тот, считай, навсегда к морю привязан.

— Море всегда будет перед тобой. Вот оно, под боком. А ты погляди, какой у меня цех, какие станки! Идем завтра на завод, покажу!

— Что ж, поглядеть можно, — согласился Павел.

— А сейчас поужинаем, кофейку попьем и спать. Пока будешь жить у меня.

— Я, право, и не знаю, как и чем благодарить вас…

— Ладно. Потом сочтемся. Люди мы не чужие.

Так Павел и остался в домике на окраине города и все десять лет прожил в нем. Зальцман обучил его токарному делу, и в скором времени стал он отличным токарем-скоростником. Портрет Павла красовался на Доске почета, о нем не раз писали в заводской многотиражке и городской газете. Как-то, в выходной день, сидя в ресторане и потягивая пиво, которое подавал на стол Жорж, Зальцман сказал официанту:

— Вот, Жорж, этот молодец — бывший рыбак. Я его из тузлука вытащил и в рабочий класс произвел. Теперь он лучший токарь на заводе.

— Все знают, Моисей Аронович, — согнулся в поклоне Жорж, шевельнув в сладкой улыбке завитками усов, — что у вас доброе, истинно отцовское сердце.

— Я и заменяю ему отца родного.

— А где же ихний папаша?

— Отправился в лучший мир, — притворно вздохнул Зальцман.

— Жалко, жалко, — посочувствовал Жорж. Бросив «пардон», он метнулся к другому столику, откуда доносился нетерпеливый стук ножа о бутылку.

По возвращении домой Моисей Аронович принялся за сало и кофе. Павел давно хотел задать ему вертевшийся на языке вопрос, но не осмеливался. Наконец решился:

— Моисей Аронович, вы ведь еврей?

— Ну и что же? Разве еврей не человек?

— Человек, конечно. Но сало-то свиное ваша нация не потребляет?

— Предрассудки, милый мой! — засмеялся Зальцман. — Теперь евреи перестали быть дураками, все едят сало.

Бирюк быстро отыскал домик на окраине. Постучал. И когда распахнулась калитка, перед ним предстал Павел, без рубашки, подпоясанный полотенцем. С лица и рук его стекала вода.

— Здорово! — прогудел Бирюк. — Умываешься?