Шрифт:
— Что же побудило вас… — судья помолчал секунду, — выдать отца?
— Он крал у меня рыбу… Под суд меня норовил… Погубить хотел… А сам не подписывал договоренности… Я же… по чести трудился…
— Садитесь. — И судья обратился к присутствующим: — Ввиду ясности дела суд определяет прекратить дальнейший опрос свидетелей. Судебное следствие по делу объявляется законченным. В порядке прений слово предоставляется общественному обвинителю.
Григорий встал, вздохнул так, будто взошел на высокую гору, и, ткнув пальцем в стол, сказал:
— Круто солит нам враг, когда на свободе он, обманом путает. И тут, на свободе, норовит запутать всех. Ишь ты, какие младенцы! Ничего не помнят и не знают. Отшибло память. Рыбу думали не продавать, а обменивать. Какая же разница? Хоть так, хоть этак, она должна пойти в руки спекулянтов, а государству, мол, пущай будет то, что с пальцев капает. И еще: Белгородцев сказал, что он порядков не знает. А по мне — он лучше всех знал про порядки. Это увертка. И шел на это потому, что за спиной сына имел, на которого договор составлен… И ясно, что за невыполнение плана ответил бы сын. Говорить много нечего, граждане судьи. Преступление налицо. И я прошу вас строго наказать всех виновных, чтоб отбить охоту обманывать народ и обкрадывать государство. Все!
Судья кивнул защитнику:
— Ваше слово!
Защитник встал, помялся немного, сконфуженно развел руками и, пробормотав «Все ясно», опустился на стул.
Машков злобно взглянул на него, склонился к Белгородцеву:
— Как же так?.. Как же так?.. От суда не защитил?.. Шабай!
В последнем слове подсудимые просили о прощении. И только один Панюхай долго стоял молча, а потом чуть слышно проговорил:
— На ваш угляд.
Прошел долгий томительный час, был уже на исходе второй, а суд все не возвращался из совещательной комнаты. Люди изнывали от духоты, но не покидали своих мест, терпеливо ожидая приговора. Отовсюду слышалось одно и то же:
— Ну как, засудят?
— А то нет!
— За сапетку рыбы, что ли? Нет, освободят.
— Пришьют… Тяжкая провинность… За такие делишки не погладят…
— Погладят, только от затылка до макушки.
— Старика жалко, — и все оборачивались к Панюхаю.
Он тоскливо поглядывал в окно, перевязывал на голове платок.
— Вредности-то от него почти никакой…
— Это Белгородцев да Урин.
— Ишь, хлюсты…
Подсудимые слышали, как позади вскипала людская злоба, беспокойно ерзали на скамейке, хмурились на защитника. Но тот, избегая их взглядов, все время отворачивался к сцене, а потом вышел на воздух.
— Тоже… защитник, — бросил кто-то ему вслед. — И жевалку не открыл.
— А чего ему зря болтать? Тут никакая заступа не поможет.
Некоторые с укором посматривали на Григория, качали головами:
— Ведь свой человек, а вот поди ж ты… Засудить просил.
— У детей жалости к родителям нету, а чего ж ему.
— Ах-ха-ха… — вздыхали женщины.
Отвернувшись от всех, Павел, как и Анка, не отрывал взгляда от сцены. «Хоть бы скорей… Скорей бы…» Он опять попытался уйти, но его задержали на улице, вернули в зал.
Наконец раздался звонок, члены суда вышли из совещательной комнаты. Судья достал из папки приговор.
— «Именем РСФСР…» — громко произнес он.
В наступившей тишине напряженно замер переполненный зал, сотни глаз устремились на судью.
— «…выездная сессия народного суда третьего участка в хуторе Бронзовая Коса…»
Перечислив состав суда, он откашлялся, продолжал:
— «…в открытом судебном заседании рассмотрела уголовное дело по обвинению…»
Судья отпил глоток воды, взглянул на подсудимых и зачитал их фамилии с указанием года рождения, занятий, социального происхождения, судимости, имущественного состояния.
— «…материалами судебного следствия установлено…»
Следовало длинное описание преступления подсудимых. В зале начали перешептываться:
— Зачем известное повторять?
— К делу бы ближе.
— Сказал бы, какая «пришивка», и ладно…
— «…означенные действия предусматриваются…».
— Опять за рыбу деньги…
— Ах ты, грех еще…
— «…и, считая преступление доказанным, суд приговорил…»
Подсудимые вскинули головы, замерли.
— «Белгородцева Тимофея, Урина Федора, Машкова Ивана, Егорова Петра подвергнуть лишению свободы сроком на пять лет, с конфискацией всего имущества у последних трех, а в отношении Белгородцева Тимофея — принадлежащую ему долю имущества…»
— Видать, ему половина, — кивнула на Павла одна женщина.
— А то… задаром батька выдал бы, что ли? — отозвалась соседка. Ее толкнул кто-то в спину:
— Не ляскай. Приморозь язык.
— «…Краснова Алексея и Бегункова Софрона…»
Панюхай вздрогнул.
«…подвергнуть лишению свободы сроком на один год без конфискации имущества…»
— Зря… — выдохнул Панюхай.
Судья продолжал читать приговор, но Панюхай уже не слушал, жевал губами.
— «…Белгородцева, Урина, Машкова и Егорова, по отбытии избранной меры социальной защиты, подвергнуть ссылке в отдаленные местности республики сроком на пять лет каждого…»