Анка осторожно спустилась вниз, неслышно подошла к толпе. Подталкиваемый волнами, у берега ничком качался посиневший труп. Рыбаки вытащили его на песок, перевернули на спину.

— Куда ж признать сынка Тимофея Николаича… — вздохнул кто-то.

— Ежели бы не кушак, ни за что не угадать, что Пашка…

Анка растолкала женщин, прошла вперед. У ее ног лежал обезображенный мартынами труп. Расклеванное лицо представляло собой кусок рваного мяса. На резиновом кушаке зеленела потускневшая пряжка.

Позади Анки зашептались женщины:

— Голосить начнет.

— Как же… В полюбовниках у нее был…

— Убьется девка.

— То-то рёву будет…

Но Анка не потревожила их истошным криком, не всхлипнула, не застонала даже. Она спокойно опустилась возле трупа, взяла холодную, со скрюченными пальцами руку. Сидела смирно, не шевелясь, тупо глядя на мертвое обезображенное лицо. Но внезапно она вздрогнула испуганно, с трудом поднялась и пошла в хутор, ковыляя непослушными ногами. Ее подхватила Евгенушка.

— Не надо… не надо… Я сама… — Оттолкнула ее Анка и стала карабкаться на обрыв. Наверху пошатнулась, упала на руки Евгенушке.

— Не надо… Сама… А то… помоги… Помоги мне…

Евгенушка взяла Анку за талию и, придерживая на своем плече ее руку, повела домой. Анка шла, спотыкаясь и останавливаясь, стонала. Во дворе она вскрикнула и стала оседать. Из сарая выбежал Панюхай, увидев, отшатнулся к двери.

— Анка!.. Что ж это ты?.. Пороситься надумала… Обманула меня?.. Анка!..

Он начал без толку суетиться, скрылся в сарае, потом опять вернулся.

— Вот оно!.. Лошадь покатается по земле — шерсть останется… Молодец помрет… слава останется… Вот она… петлей на батькиной шее, срамотная слава-то… Эх, зря… — нагнул голову, уронил руки и, глянув исподлобья на улицу, прикрыл за собой плетневые двери сарая.

У ворот ротозеили кумушки, наперебой чесали языки:

— Гляди, и в самом деле рассыплется?

— Да ну?

— В положении она.

— Не видать было. Что ты, кума!

— А чего видать? Вон, нашей Устюшке бугром подпирало живот к носу, когда в положении была, а я Мишку свово до родов не в приметах носила.

— Всяко бывает… Раз на раз не приходится…

Женщины без умолку тараторили, но никто из них не помогал Евгенушке.

Она держала Анку под мышки, не будучи в силах поднять ее.

— Да подойдите же кто-нибудь… Только через порог ее… — сквозь слезы умоляла Евгенушка, готовая уронить отяжелевшее Анкино тело. Женщины посмотрели на нее презрительно, брезгливо поморщились.

— Кто в девках рожает, тому помощи нашей нет… — и разошлись.

Вскоре во двор вбежал запыхавшийся Душин. Он взял Анку на руки, внес в комнату, осторожно положил на кровать, сказал Евгенушке:

— Давай теплую воду… Чашку большую приготовь… простыню.

— А где взять?

— Где хочешь… Скорее давай…

В это время Анка зашевелилась, застонала, скорчилась. Откинула голову, выставив кверху вздрагивающий подбородок, закусила губу и смолкла. Резко обернувшись, Душин бросился к кровати, на ходу закатывая рукава.

…Анка лежала неподвижно, закрыв глаза. В руках Душина попискивал укрытый простыней ребенок. Душин огорченно шептал:

— Первый раз такую микру принимаю. Да еще девку.

Панюхай отворил дверь, робко переступил порог. Взглянув на дочь, опустил глаза.

— Зря…

— Отец… не серчай. Поправлюсь… уйду… — сказала Анка чужим голосом. — А за это… прости…

Панюхай потоптался, невнятно пробормотал:

— Чего там… что ж я… чебак не курица… Зря ты… Анка… Зря…

Покосился на ребенка, сказал Душину:

— Как бубырик, а?.. Вот и пущай… деду будет утеха… Чего там…

— Отец… Подойди ко мне… Ну, иди же… Иди…

— Зря ты… Анка… Зря… Разве ж я не отец тебе?.. — и, всхлипнув, Панюхай направился к кровати.

В начале дня на горизонте показался баркас. Подгоняемый попутным ветром, круто ложась на бок, он быстро шел к Косе. Весь хутор высыпал на обрыв.

— Орехов с Подгорным…

— Нет. Это Костин…

— А по-моему, Шульга.

— Нет, Орехов. Поглядите, их двое там…

Баркас подошел ближе, и все увидели: один у руля, другой брасует парус, а третий стоит на чердаке.

— Даже трое их! — вскрикнул какой-то рыбак и оглянулся на остальных. — Кому ж это быть?.. — Он бросился вниз, за ним побежали все.