— Совсем не понравилась. Обошла комнаты — ни одного ребенка. Смотрю в окно — автомобили. Однажды увидела на улице ребеночка в коляске — очень обрадовалась.

Страна только взрослых — действительно какой ужас!

— Кто придет в гости? А дети у них есть? У кого есть дети, тот добрый!

Девочка мучается неосознанной ностальгией. Ей не хватает чего-то очень привычного со дня рождения. Стараюсь обнаружить, что это. Может быть, солнце?

— Тетя Блага, слушай, я сочинила стихотворение. Утром, когда проснулась.

Никогда не нахожу того, что ищу, но то, что я ищу, находит меня само.

В темноте нависает над землей человек, несущий катастрофу и смерть. Можно ли схватить его за руку?

Хватаю за руку сама себя, потому что рука моя занесена для удара. Это происходит около пианино. Заставляю тоненькие пальчики повторять на клавишах до умопомрачения, до невменяемости одно и то же. А они не поддаются моей дрессировке. Усталые упражнения, как бег на месте.

И вот слышу, как поднимается во мне мать-диктатор, чтобы, пользуясь своим древним правом, заставить ребенка идти по моим стопам. Пусть он уйдет дальше и сделает больше! Пусть он сделает то, чего не удалось достичь мне.

А собственно, почему другое существо должно расплачиваться за мои невыполненные задачи? Разве не лучше ей быть свободной, быть собой?

Но всегда ли я свободна дать свободу другому? Поднимаю руку для удара и вижу в пианино отражение моей матери, стоящей сзади нас и наблюдающей эту сцену.

Я повторяю свою мать, и мне перед ней становится стыдно.

Девочка смотрит на меня с внезапной ненавистью. Вижу в ее глазах отраженным свое лицо, лицо разъяренной горгоны, готовой все вокруг превратить в свое подобие. Схватываю свою руку, как руку виновника.

Разрушительные силы во мне самой. Они кроются как раз в моем созидательном стремлении навязать другим свои представления о мире, выковать его по своему образцу. А если сопротивляется — раздавить.

Хватаю себя за руку и дергаю ее вниз.

Мы забываем, что дети — большая правда, чем мы сами.

Сжимаю свою руку, руку виновника, предотвращая удар. Но завтра не поднимется ли снова моя рука?

— Сейчас я тебе скажу одну вещь. Только ты не смейся надо мной. Никому не скажешь? Честное слово? Я все время хочу говорить тете Благе «мама». Но как только скажу так про себя, сразу вспоминаю маму, и мне становится грустно.

Утром будим ее лихорадочно:

— Поздравляем! Во Вьетнаме нет больше бомб!

— Не может не быть бомб во Вьетнаме!

Она сердится на нас. Бомбы для нее — принадлежность родного пейзажа. Долго думает о случившемся и в конце концов открывает:

— Если нет бомб во Вьетнаме, значит бомбы придут сюда. — И успокаивает:

— Тогда я вас возьму во Вьетнам.

1968 г. Троян, Банка.

Присылайте ваши отзывы о художественном оформлении и полиграфическом исполнении книги. Пишите по адресу: Москва, А-30, Сущевская ул., 21, издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», редакция пропаганды.