«Ну и хороши бывают хохлушки," — думал режиссер, вглядываясь в лицо Инночки.

Он одарил старушку редкой жемчужиной и отправился в Отраду — там на участке Рено и Вогана, расчищенном от прежних построек, размещалась теперь его киностудия.

В студии кипела работа — рабочие возводили декорации, бегали люди с мегафонами, операторы вертели ручки аппаратов. Расстегнувши туго накрахмаленный воротничок рубашки, Константэн вошел в свой кабинет. Хорошенькая секретарша в короткой красной шубке принесла ему кофе.

— Не жарко? — улыбнулся Григорьев.

— Исполняю ваше предписание, — кокетливо отвечала секретарша, одарив режиссера томным взглядом.

— Наверное, все–таки жарко?

— Как вам угодно, — она скинула шубку, под которой ничего не оказалось. Григорьев зажмурился от сияния божественно прекрасной плоти. Потом незаметно открыл под столом Шлегеля и прочел: «Каждый мужчина несет в себе демона, каждая женщина — супружество».

— Нет, нет, — запротестовал он, когда секретарша пыталась присесть к нему на колени, — не сейчас, не здесь, не сегодня! Мне нужно отдохнуть!..

— Как скажете, — смутилась она и нагнулась поднять шубку. У режиссера перехватило дыхание…

На берегу моря молодежная группа кинокомпании, перешедшая на хозрасчет, снимала сцену «Стоны в бухте Сан — Карлос» для девятисерийного телевизионного фильма «Киттаб–аль–Иттихад». Сценарий для фильма написал Андрей Добрынин, используя материал своего нашумевшего романа «В поисках пентаграммы». Прилетевший в Одессу на два дня Андрей внес необходимые уточнения в работу творческого коллектива и сейчас оживленно беседовал о чем–то с исполнительницей роли Розалии О’Доннел, черноволосой, голубоглазой стройной девушкой.

— Хай! — приветствовал их Константэн.

— Знакомься! — Добрынин подвел к нему девушку. — Розалия О’Доннел собственной персоной. По–русски она, к сожалению, ни черта не понимает.

— Как так? — удивился режиссер. — Разве она иностранка?

— Конечно, — гордо ответил Приор, — я ж тебе говорю, что ее настоящее имя — Розалия О’Доннел. Понимаешь, настоящее! Я объездил в коробе своего автомобиля полмира, чтобы найти в реальности отзвук своей фантазии. И мне это удалось!

— Вам у нас нравится? — спросил Григорьев девушку.

Та прижалась к Андрею.

— Хо–хо, — присвистнул от удивления Григорьев.

Тем временем съемки закончились, маньеристы и киношники отправились в гости к оператору фильма «Киттаб–аль–Иттихад» — развязному малому по прозвищу «Рыба». Последний жил в двухэтажном коттедже на Большом фонтане — издалека бросались в глаза окна, увитые плющом, причудливые зеркальные флюгера, деревья парка и столь редкие в наши дни печные трубы. Внутри коттеджа бегали доги и императорские пингвины, шумели озонаторы. В зале били крохотные фонтаны — миниатюрные копии петергофских. В ванной на табурете сидел скелет мамонтенка.

Кто–то из гоп–компании включил видик, на экране которого совершалось эротическое действо; присмотревшись, Константэн понял, что это сцена ««Группенсекс на «Пичинче»» — Зизи, Мими и Лулу, веселые девчонки из добрынинского романа, вытворяли на экране такое, что даже видавший виды знаменитый режиссер Григорьев покраснел и смутился.

Одесские девушки Люся, Нюся и Муся, игравшие в этой сцене, сидели с ним рядом и как бы невзначай задевали его жаркими телами, лукаво при этом переглядываясь. Не выдержав этой скрытой атаки, режиссер принялся было за ними ухаживать, но одесситки сразу изменили политику и сделали строгие лица. Муся пробасила: «Люби нас, ходи мимо».

Возбужденный Константэн стал высматривать себе новую жертву. Вскоре она нашлась, на этот раз в образе славной блондиночки, игравшей в фильме астраханскую красавицу, тайную любовь Андрэ. Женщина была на редкость скромна и элегантна, и режиссер стал думать, как завязать с ней беседу.

Тут Рыба выставил на стол бутылку «Клико», приглашая всех попробовать старинный напиток. Так вот, Григорьев, глядя на красотку, придвинул эту бутылку к себе, налил полный бокал, выпил, затем увлекся и опустошил всю бутылку.

(Как сказал бы Александр Грин, юнкер в данном случае «поступил внушительно, непонятно, и этим поставил себя выше других» — автор.)

Зато красотка обратила на Константэна внимание. Более того, подсела к нему поближе и, показав в улыбке ослепительно–белые зубы, спросила с легким польским акцентом:

— Наверное, вас тут никто не перепьет?

— Нет, — выпучив глаза, ответил знаменитый режиссер.

Красавица, не глядя ему в глаза, игриво предложила:

— Давайте знакомиться! Меня зовут Джинестра!