— Ну, как знаешь, — сказал он. — А мне разрядка нужна.

— Значит, все-таки трюк?

— У меня есть оправдание, Роберт, — спокойно отвечал Удет. — Я через раз выполняю его сам.

Лей снова закрыл глаза, а когда открыл их, машина стояла у ворот какого-то особняка. Роберт некоторое время глядел, не узнавая собственного дома. Впрочем, он так редко бывал здесь, что не мудрено было и забыть.

Удет отправился за ним следом, сам позвонил Феликсу Керстену и уехал, только когда тот появился. Роберт из окна видел, как он садился в машину… Хотя Эрнст был всего на шесть лет моложе, для Роберта он так и остался мальчишкой. И вдруг будто бы только сейчас он заметил, как сильно постарел и полинял этот ловелас и весельчак, столь мало подходивший к тому роду деятельности, что в очередной раз подкинула ему вечно подшучивающая над ним судьба, какая неуверенность появилась в его жестах и беспокойство в глазах… Поговорить бы с Герингом, напомнить, что, прикрывая себе тылы честным и добрым малым, он рискует погубить и дело, и малого заодно.

— Ложитесь и рассказывайте что вы чувствуете, — настаивал между тем Керстен. — Только ли нужно снять утомление или еще что-то? Болят ли спина и грудь? После травм прошло слишком мало времени.

— Еще как болят, — пожаловался Роберт, укладываясь (Керстену он всегда жаловался подолгу и от души). — Я никому не говорю, но спина болит постоянно.

— Брандт вам прописал постельный режим на три месяца, а вы… Я через две недели после той аварии услышал вас по радио, думал — запись из больницы, а вы, оказывается, уже в Лейпциге. Нельзя так! Нужно было лежать.

— Да на чем, если все болит?!

— Доктор Морель…

— Вот только о нем не нужно! Будь моя воля, я бы этого шарлатана убрал от фюрера. И посадил.

— Ну, это уж вы чересчур. Расслабьтесь. Здесь болит? А так? Вам нужно лежать, Роберт.

— До завтра с удовольствием.

— Месяц как минимум.

— Хорошо, я подумаю. — Лей не стал возражать. — А пока мне нужен массаж. Я после него отлично сплю.

— А телефоны нельзя отключить? Где бы вы ни появлялись, вокруг вас сразу начинается этот звон.

— Не обращайте внимания. Я только позвоню в Бергхоф и приступим.

Поговорив с Маргаритой, он снова улегся. Правую руку, которая у него продолжала гореть, как ошпаренная, он постарался Керстену не показывать, решив, что завтра просто перейдет на обычное нацистское приветствие и, таким образом, обойдется без рукопожатий.

Феликс Керстен применял какой-то особый тип массажа, стимулируя нервные окончания, и никому своих секретов не раскрывал. Гиммлер, например, без Керстена теперь вообще не мог обходиться. (По местонахождению Феликса можно было безошибочно определить присутствие Хайни.)

Обычно после его манипуляций и крепкого десятичасового сна Лей чувствовал себя отлично в течение нескольких дней, а то и недель. Но поздним утром 24 ноября он проснулся с ознобом и мучительной головной болью, которая постепенно усиливалась.

— Грипп, что ли, начинается, — недоумевал Роберт, завязывая галстук перед зеркалом. К счастью, у него на сегодня было не так уж много дел: плановый прием граждан в штаб-квартире Трудового Фронта, два визита на заводы, вечером заседание финансовой комиссии в министерстве экономики. Секретарь сказал: утром звонил Геринг и велел передать, что он «тоже там будет».

Лей любил бывать в своей штаб-квартире (или «центральном офисе», как его называли сотрудники), интерьеры которого были со вкусом оформлены начальником отдела «Эстетика труда» и любимым (после смерти Трооста) архитектором фюрера Альбертом Шпеером. Шпеер учел пожелания руководителя ГТФ и сделал все основные помещения средних размеров, с широкими окнами и полупрозрачными дверями, которые очень не нравились посещавшим Трудовой Фронт имперским руководителям. Геббельс, например, окрестил эти двери «хитрыми».

Штаб-квартира Трудового Фронта, так же как и офис организации «Сила через радость», были единственными официальными зданиями в Берлине, чьи коридоры и приемные залы были почти сплошь уставлены книжными шкафами, причем без стекол, так что любую книгу можно было легко вынуть. Книги разрешалось не только читать в приемных, но и уносить домой — на срок до трех месяцев. Тот же Геббельс по этому поводу долго иронизировал, пророча, что «все растащат за неделю», и был очень удивлен, узнав, что за год «ушло» безвозвратно меньше двух десятков томов.

У больших окон стояли строем керамические кадки с лимонными деревцами, плодоносящими круглый год: спелые лимоны тоже разрешалось срывать; иногда посетители рвали и уносили недозрелые плодики, однако и в этом случае опустошения не случалось, и деревца всегда стояли с плодами и в цветах.

Сами приемы граждан, в основном рабочих промышленных предприятий, прежде тоже не вызывали у Роберта какого-либо неприятного чувства. Это были простые нужды обычных людей, поверивших, что национал-социализм, наконец, даст им то, чего не дали прочие «измы», и с этой верой приходивших за помощью. Но в последний год все увеличивался поток проблем иного рода, связанных с действием тайной полиции и «расовых законов», а теперь и еще одного закона, о котором вождь Трудового Фронта знал, но старался поменьше думать. Сегодня ему о нем напомнили.