Общительный, открытый мальчик очень обрадовался приезду подросшего Генриха, и дети сошлись настолько, что Маргарита с первых фраз сына, с первых же его обращенных на Давида взглядов, почувствовала, что у Генриха, кроме близких, появился и еще кто-то, кому отдана часть его души.

О таком друге для своего сына она и мечтала. Добрый, вдумчивый, совестливый, одаренный богатым воображением, физически крепкий и… просто очень славный мальчишка, которого она сама знала с пеленок, сама когда-то кормила из рожка, учила плавать и ездить верхом на пони и к которому очень привязалась, как привязываются к предвестникам будущих собственных детей.

Порадовала Маргариту и Трудль Шольц, которая в Рейхольдсгрюне сделалась такой милой и домашней, что родители с трудом поверили, когда дочь перечислила им все чины и звания этой фройлейн-босс, умеющей держать в кулачке свой гигантский, беспокойный и властолюбивый мужской штат.

Все вместе они провели приятный вечер. С широкой веранды открывался «пейзаж с Полифемом», как когда-то в шутку окрестил его Рудольф: две невысокие, сероватые, подсвеченные заходящим солнцем горы, у подножья которых лукавые фавны, конечно, стерегут зазевавшихся купальщиц и происходят еще какие-нибудь странноватые, но такие земные чудеса.

Сколько раз в детстве Маргарита рисовала эти горы под матовым, со стальным отливом небом, но посадить на одну из вершин одноглазого циклопа долго побаивалась. И все-таки решилась. Не срисовала его у Пуссена, а придумала сама — в общем обыкновенного на вид человека, только сильно увеличенного. И той же ночью ей приснилось, будто этот Полифем оживает и вот-вот усядется на их милую, уютную гору, где столько исхожено тропинок и растут такие красивые цветы. Маргарита на всю жизнь запомнила, как вскочила ночью с постели, развела серую краску засохшей кисточкой и замазала Полифема. А наутро, рассмотрев картинку, не нашла даже контуров чудовища — одно прямоугольное серое пятно. Увы! С тех пор она твердо знала, что Полифем никуда не делся, а всего лишь заперт за серой дверью, а замок — ее собственная воля, которая не должна ослабеть. И что Полифем всегда надеется когда-нибудь усесться на ее любимую гору, и тогда все вокруг забудут, в каком веке они живут, и из-за множества серых дверей разбегутся на свет рогатые фавны, козлоногие сатиры, выползут гидры, разлетятся ядовитые ветры и глянет в глаза жалкому человеку бессмертная Горгона Медуза.

…Маргарита почувствовала, как ее осторожно погладили по плечу. Мать стояла рядом и смотрела тревожно-вопросительно.

— Все пошли прогуляться по саду, — сказала она. — Ани звала тебя, но ты не ответила. Ты уже полчаса стоишь так.

— Просто вспомнила свои детские страхи.

Грета улыбнулась. Но мать заметила у нее такой же непонятный, уходящий в себя взгляд, какой поймала недавно у старшего сына, когда он так же глядел отсюда на знакомый с детства пейзаж.

Перед сном Маргарита зашла к Роберту, заранее зная, что ей не следует этого делать. Всякий раз, заставая его спящим, она обманывала себя, что сможет от него уйти. Она и теперь только поправила ему неловко подвернутую руку и поцеловала в мокрый висок.

И как всегда, от первого же прикосновенья, начало наползать что-то, обтекая сзади, сгущая, концентрируя перед глазами нежный, почти осязаемый свет, в котором растворялись предметы. Поэтические мгновенья, пересчитанные ударами сердца… И прямо к нему, к ее сердцу, уже тянется его рука — горячая, властная, нетерпеливая.

…Наслаждение билось и трепетало в мозгу… Только с ней, со своею Маргаритой, он вновь ощущал себя целым, каким и пришел в этот мир и каким хотел бы из него выйти.

…Ей показалось, что он снова задремал, и она приподнялась тихонько, но он, мягко обвив рукой талию, уложил ее на себя, затем подтянув, усадил, как часто делал, не желая отпускать во время необходимой передышки.

— В этой позе я рискую, — напомнила Маргарита.

— Если захочешь еще детей, скажешь, а пока не думай ни о чем и не бойся.

Она знала, что верить нельзя, но верила, за столько лет ни разу не уловив, как ему это удается.

За годы близости они узнали друг друга настолько, что это оставалось для нее единственным секретом, который он не позволял ей разгадать.

У нее тоже был секрет — совсем особый способ доставить ему внезапное острое наслаждение, от которого он на мгновение терял ощущение себя и окружающего, будто проваливался в бездну, откуда затем вновь с болью выныривал. В такие моменты он делался беззащитен, как новорожденный. Этим способом она даже могла бы воспользоваться как орудием, если бы ей вдруг понадобилась эта минута физической власти над ним.

Уже рассвело, когда он кротко поинтересовался, не устала ли его девочка.

— Собираешься проспать еще сутки? — ответила Маргарита. — Но я завтра уезжаю.

— Тем более стоит провести этот день в постели.

— Тогда без меня. — Она наконец встала и раздвинула шторы.

— Ну, и что же ты пишешь? — спросил Роберт, потягиваясь. — Философия, риторика, греческий и латинский языки?

— Пока — французский и английский. Игровой курс для малышей. Программа «погружения» для старшеклассников.

— Грета! — Лей приподнялся на локте. — Ты видела наши школы?! Во что там «погружают» пятнадцатилетних?!

— В дерьмо!!!

На столике в изголовье постели зазвонил телефон. Роберт взял трубку и слушал минуты три. Маргарита собралась выйти, но он жестом велел ей задержаться.

— Я сейчас передам трубку жене, — сказал он. — Пожалуйста, повторите ей это сами.

Звонил Гиммлер. Маргарита выслушала, поблагодарила. Гиммлер предупреждал о необходимости усилить охрану. Сегодняшней ночью сразу в семи городах Германии совершены диверсии; погибли несколько человек. «Постарайтесь повлиять на вашего мужа, — добавил он. — Народная любовь не сможет защитить его при определенных обстоятельствах. Я бы настаивал, чтобы он на время прервал поездку, но он ведь не послушает».