Его болезни были ее вечным ужасом, смертной тоской… Роберт знал эти состояния Греты и всегда старался их облегчить. Он сразу приехал и сам испугался, в особенности диагноза, поставленного Брандтом: нервная лихорадка. «Какие нервы?.. — недоумевал Роберт. — Они у него еще не выросли… Простуда? Ангина? Что у него?» — «Простуда сама собою, — отвечал сосредоточенный Брандт. — Но дело не в ней. Тут еще что-то».

Мальчик дрожал, бредил; то просил позвать Людвига, то запереть двери, а главное — слабел на глазах, как будто таял.

Мучительная догадка бродила в голове Лея. Он опросил внутреннюю охрану, дежурившую в доме в ночь с 9 на 10 ноября, но никто ничего не слышал. Один из парней видел полоску тусклого света под дверью в спальню Генриха, но решил, что ребенок просто привык спать при неярком свете. Но Генрих в ту ночь не спал. Он, по-видимому, услышал что-то. Парни, конечно, обсуждали погром — о нем все тогда говорили. В голове Лея зрела догадка.

Лей снова вызвал охранников и велел им повторить свой разговор на посту, у дверей гостиной. Сам встал возле двери в спальню Генриха и послушал. Он сразу понял, что даже нескольких фраз из такого разговора мальчику хватило, если учесть, что в это время в смежной комнате спал Давид Глюк.

Роберт вспомнил, как бросился к нему сын, как долго потом дрожал и плакал, как не хотел ничего объяснить, а он подумал, что ребенку всего лишь приснился страшный сон, и ничего не сказал Маргарите.

Восстановив таким образом картину происшедшего, Лей все рассказал Брандту и Керстену. Но по их реакции понял, что это уже ничего не может изменить.

Ребенок уходил… Чем дальше, тем спокойнее.

Наблюдая в эти часы Маргариту, Роберт подумал, что вслед за сыном уйдет и она. И, собрав все свое отчаянье, он сделал абсурдную попытку переломить судьбу: согласился поступить так, как предложили ему Керстен и Гесс.

Рудольф сам сел за штурвал своего новенького, модернизированного МЕ-110. Через несколько часов Лей положил сына на волны, возле испуганно снующего дельфина Людвига, и, как велел Рудольф, не оглядываясь, вышел из воды на берег.

Он уже плохо соображал, что делает. Тело сына казалось ему бездыханным; Роберт был уверен, что отдал дельфину труп. Поэтому он просто лег ничком в песок, не чувствуя и в себе ни капли жизни.

…Уже сгущались сумерки. На волнах закачалась луна и растеклась от нее ребристая светлая полоса. Море было таким приветливым, что по этой дорожке хотелось спокойно и долго уходить куда-нибудь. Дельфин ласково лопотал, кружа и покачивая детское тельце…

Лей крепко спал на песке, обхватив руками голову.

Рудольф глядел на луну, впуская в себя ее магическое свеченье и, как ему казалось, целиком погружаясь в совершавшееся таинство — установление связи со Вселенной.

Он сам вынес из воды Генриха. Обтерев его разбавленным спиртом, закутал в одеяло и всю ночь носил на руках, рассказывая сказки про нежных эльфов, очень добрых волшебников и прекрасных принцесс. Мальчик слушал, изредка глубоко вздыхая, глаза глядели осмысленно. Потом он уснул.

Гесс позвонил в Мюнхен, сказал сестре, чтобы прилетала с врачами в Ниццу: Генриху лучше, но его предстоит лечить. Роберта он не стал трогать, только подложил ему под голову полотенце.

Оба вышли из этой ночи переменившимися: Роберт — с жесткостью в глубине глаз, которая, как ржавчина, больше не отходила; Рудольф — с победившей верой в сторонние силы, которые ему удалось призвать.

С этой ночи Рудольф Гесс сделался, если можно так выразиться, верующим человеком.

«Мои дорогие!

Вот мы и вернулись в Ниццу, правда, немного позже, чем предполагали. Генрих в Мюнхене заболел, но теперь ему лучше.

Погода по-прежнему прекрасная. Море теплое, и Людвиг приплывает к Генриху каждый день и играет в воде, прыгает, переворачивается. Этот дельфин — настоящее чудо! Не сочтите меня язычницей, но порою мне кажется, что у этого бесконечно дорогого мне созданья, конечно же, есть душа. Я даже не хочу теперь сказать — человеческая, — просто — душа, потому что „человеческое“, по-моему, уже не всегда приближает к богу…

14 ноября, 1938 года».

На 15 марта будущего года Гитлер назначил «окончательное решение» чехословацкого вопроса. Были подготовлены все соответствующие приказы, в том числе — о всеобщей мобилизации.

15 марта 1939 года стало реальным сроком начала Второй мировой войны.

В конце года Гитлер планировал поездку по ряду городов Германии с «разъяснительными» выступлениями, а также детальный осмотр «линии Мажино» вместе с военными, настроения которых в основном оставались пока «переломными».