— И ты ее больше не встречал?

— Да упаси Боже! Той, которую любил, давно уже нет, а иллюзии юности надо беречь, глядишь, в хозяйстве пригодятся.

Я мог бы его успокоить, сказать, что первая любовь, по определению, несчастна, собственного опыта у меня хватало, только Аристарху это было не нужно.

— К таким вещам надо относиться с юмором, — хмыкнул он. — Сыграем в ящик, тогда и узнаем, какой в прожитой жизни был смысл и был ли он вообще… — Продолжил, выпрямляясь, со смешком: — Вот облом-то будет, если по ту сторону ничегошеньки нет! Обидно, заповеди, по мере возможности, соблюдали, в церковь иногда захаживали, а тут на тебе. Возропщешь, естественно, мол, кинули, как последнего лоха… Тут-то Господь тебе на ухо и прошепчет: дурак же ты, братец, Я веру твою проверял…

Откинулся на шаткую спинку скамейки, замолчал. Мы сидели, как и раньше, бок о бок, но что-то изменилось, Аристарх стал мне ближе. Не каждый решится заговорить о том, о чем если и говорят, то лишь с попутчиком, которого никогда больше не увидят.

— Ты веришь?

Он не удивился, только в глазах вспыхнули смешливые огоньки.

— Ну, ты даешь! Нашел время выяснять экзистенциальные вопросы. Сидят ранним утром с видом на помойку два трезвых мужика и обсуждают проблемы бытия… — Помолчал. — Верю!

Приобщился к моей пачке и принялся, как в былые времена, разминать в пальцах сигарету. Табак сыпался на землю тоненькой струйкой, он этого не замечал. Пожал голыми плечами.

— А что, собственно, еще человеку остается? Только если ты спрашиваешь, верю ли я в Бога, ответ будет отрицательным. Я верю не в Него, я верю Ему! Это разные вещи. Верю, что Он добр и справедлив и знает, зачем нужен окружающий нас паноптикум… — Взял новую сигарету. — Извини, с детства не люблю исповедоваться. Апостол Павел призывал к разномыслию, а отцы церкви свели веру к догмам и все, что можно, унифицировали. Слышал, наверное, был такой Тертуллиан, так вот он писал: «Верую, потому что абсурдно!», а еще: «Сын Божий умер: это бесспорно, ибо нелепо. И, погребенный, воскрес: это несомненно, ибо невозможно».

Потянувшись длинным телом, Аристарх встал с лавки и потушил о подошву башмака окурок.

— Ладно, мне пора на свалку! Садись, покажу тебе утреннюю Москву.

Я покачал головой.

— Как-нибудь в другой раз.

— Ну, тогда до встречи!

Пожав на прощание руку, полез в кабину своего мастодонта. Машина тронулась с места. Смотреть из окна мусоровоза на просыпающийся город у меня желания не было. Я прожил в нем всю жизнь, что нового мог я увидеть? Как, трясясь перед чопорным начальством, спешит в присутствие офисный планктон? Или тянется на завод, создавать прибавочную стоимость, вернувшийся в свое бесправное состояние пролетариат? Видел уже, проходили! Экклезиаст не зря предупреждал: не будет рабочим и служащим пользы от трудов их, а лишь суета сует и томление духа…

Пошел, сладко зевнув, досыпать. Нет ничего, что так сближало бы человека с его детством, как утренний сон.

Особенно если не забудешь отключить телефон. По-видимому, будить меня звонками стало признаком хорошего тона. Мобильник верещал где-то рядом, но найти его понадобилось время.

— Да!..

Воззвавший ко мне из глубин пространства женский голос балансировал на грани истерики:

— Сережа, они мне только что звонили!

По жизни я не тормоз, но не сразу понял, с кем и о чем говорю. Со сна вообще трудно разобраться, что вокруг тебя происходит, впрочем, и в бодрствующем состоянии это не часто представляется возможным. Повисшая неловкая пауза заставила мою собеседницу представиться:

— Это я, Аня! Мы познакомились на Тверском…

— Естественно, я тебя узнал, — пробормотал я, спуская с кровати ноги. — Ну, и чего хотят?

Вопрос был настолько глупым и бестактным, что моментально привел меня в чувство.

— Слушай внимательно, — отчеканил я, — ничего не предпринимай и на звонки не отвечай. Мой номер знаешь? Я сам тебя найду. Поняла?

— Поняла… — пролепетала она еле слышно.

Я поспешил отключиться. Инстинктивно, никакой срочности в этом не было. Если Аню слушали, а принимая во внимание слова Феликса, исключать это не стоило, длительность разговора роли не играла. Котов назначил встречу на завтра, прикидывал я, стоя у окна, тогда Ане и позвоню, а пока суд да дело обоим надо лечь на дно. И тут же поймал себя на том, что мне хочется обернуться и посмотреть, не стоит ли кто у меня за спиной. А лучше проверить всю квартиру и хорошенько ее запереть. Как будто это поможет! Именно так, скорее всего, и начинается неврастения, а там уже недалеко и до комплекса потенциальной жертвы. Если такой существует. А нет, я обогащу науку собственным примером. Оно и немудрено, когда на тебя со всех сторон сыплются новости о катастрофах и убийствах, которые с вожделением маньяка муссируют в телевизоре. И без того хочется наглотаться транквилизаторов, а тут еще Анька со своей проблемой… с моей проблемой! Получалось, что бы Котов ни предложил, на все его условия придется соглашаться…

Вырубил к чертовой матери оба телефона и устроился с «Историей падения Рима» в кресле у окна. С удовольствием в нее погрузился, но скоро заметил, что как-то не читается. Мысли разбегались, возвращая меня к предстоящей встрече. Боялся ли я ее? Ну не то чтобы, но как-то внутренне опасался. Назвав себя государственной преступницей, Анька конечно же перегнула палку, но ее нервозность, в силу буйства фантазии, передалась мне и как-то сама собой преумножилась. Государство в том виде, в каком я с ним сталкивался, всегда мне либо угрожало, либо требовало денег. Казалось, почтовый ящик существовал лишь для счетов, разного рода уведомлений, а то и повесток. В суд, который отобрал у меня права за то, что, наехав на сплошную, не дал скотам взятку. В военкомат, от армии в мое время тоже бегали. Да мало ли куда еще, где тебя ждут с распростертыми объятиями и приготовленным для твоих денег кошельком. Но с людьми, имеющими отношение к спецслужбам, встречаться мне не приходилось.

Наверное, поэтому, когда пришло время нанести визит вежливости Витольду, я даже обрадовался. Он врач, я больной, ему и карты в руки. Он психоаналитик, я псих, мы буквально созданы друг для друга, жаль только, что чувствую я себя нормальным. Впрочем, нет такого сумасшедшего, кто не считал бы себя здоровым. Как нет такого нормального, кто не был бы слегка не в себе. Наличие психических отклонений свидетельствует в наше время об адекватности личности условиям проживания, а для лиц творческих является еще и требованием профессии. Балансируя на грани бытового алкоголизма, художники кисти и пера нет-нет да заскакивают в шизофрению, и это приносит им общественное признание.