Что-что, а понимание такое имеется, констатировал я, достаточно полистать газеты и заглянуть в Интернет! Телефон лучше не включать, вокруг дома бродят смурные типы и всем подряд тычут в физиономию камерой с микрофоном. Наглая девица из автобуса с тарелкой на крыше соседям прохода не дает. Жизни мне нет, а понимание есть! Сезон охоты еще не начинался, а лицензиями на мой отстрел уже торгуют направо и налево.

— Мы часто говорим, мол, равнодушие убивает, — продолжал Майский, — вот шоу и покажет, справедлива ли народная мудрость. Но если вас интересует мое мнение, я бы задал вопрос непосредственно, без фарисейства…

— Вы же только что сказали, прокуратура!..

— Сказал! — вздохнул Леопольд и раздавил в пепельнице окурок. — Боюсь я за вас, честное слово. Боюсь! Народец у нас безучастный, затрахала его капиталистическая действительность. Ему не то что на вас, на себя наплевать. По оценкам социологической службы, шоу будут смотреть от пятидесяти до семидесяти пяти миллионов человек. Обитают они в основном в городах, где жизнь жесткая и одинокая. Каждый в своем окопчике, соседей по лестничной площадке не знают в лицо. Здесь всем на каждого насрать и каждому на всех. Если же задать вопрос в лоб, то люди очухаются, поймут, что твоя кровь на их руках… И на моих! — вздохнул тяжелее прежнего. — Теперь поздно идти на попятную, да и не я, так найдутся другие. В нашей проституточной профессии достаточно один раз отказаться, и больше не предложат. В этом мире надо бегать в стае и подвывать по команде.

Глаза Майского упорно избегали мои, но я сумел их поймать.

— Не переживайте, Леопольд Арнольдович, формулировка вопроса меня устраивает, тем более что мне дадут возможность обратиться к зрителям. Уверен, люди меня в обиду не дадут…

— Твои слова да Богу в уши! — улыбнулся Майский, впрочем, весьма безрадостно. Подергал себя по привычке за мочку уха. — Давно я в церкви не был, надо будет зайти, поставить свечечку.

Я протянул ему руку. Он ее пожал.

— Давай, Сергей, до пятницы еще увидимся! Потренируешься с телесуфлером, осмотришься…

— Так сегодня вроде бы четверг.

— Ясный перец, что не завтра, а через неделю, — нахмурился Леопольд, думая уже о чем-то своем.

— И что же будет через неделю? — не понял я.

— Тебя что, не предупредили? — поднял кустистые брови Майский. — Начало в семь вечера, самый что ни на есть прайм тайм!

Я аж похолодел.

— Так скоро!

— Не волнуйся, — похлопал он меня по плечу, — мои ребята знают дело, успеем в лучшем виде!

За бригаду Леопольда, признаться, я не очень переживал, но такая близость события неприятно поразила. Ни для кого не секрет, рано или поздно придется умереть, но, когда тебе сообщают дату, это меняет восприятие жизни. В глубине твоего существа начинает работать метроном, и чем бы ни занимался, ты слышишь его механические щелчки…

В один из остававшихся до пятницы дней позвонила Ню. В какой именно, сказать не могу, они слились для меня в единое целое, но, кажется, в понедельник. Звонка ее я не ждал, но и не позвонить она конечно же не могла, это и ежику понятно. По части гуманности и прочих интеллигентских штучек у моей жены нет равных. Превзошел ее только Александр Сергеевич, утверждавший, что не только восславил свободу, но и милость к падшим призывал. Падшие в моем лице поблагодарили Нюську за сочувствие, после чего отключили мобильник и свалили от назойливых журналистов к Гришке на дачу. Под покровом тьмы с чемоданом на колесиках. И очень вовремя, потому как, возвращаясь домой, я всерьез начал опасаться найти в своей постели журналистку с микрофоном, и хорошо еще, если одну, а не с коллегами по прилипчивому цеху.

Не знаю, в каких произведениях, кроме, пожалуй, «Памятника», и к кому призывал Пушкин милость, Гришаня, в отличие от поэта, был совершенно конкретен. Нашел меня сам и сообщил, что улетает в командировку, а дача остается в моем полном распоряжении. Полученная его дедом еще в сталинские времена, роскошью современных коттеджей она не отличалась, но была уютной и стояла на куске земли соток в двадцать за большим из металлических щитов забором. Здесь можно было отсидеться, а еще отлежаться и отоспаться. Никто меня в округе не знал, сам же я лишь пару раз позвонил Майскому, как мы с ним и договаривались.

Вызвав в город, заниматься со мной он не имел времени, поручил меня заботам своей ассистентки. Первым делом, и я подозреваю, не бесплатно, она подставила меня под вспышки камер папарацци, после чего в течение трех часов безжалостно гоняла на телесуфлере. Последнее слово все еще находилось в работе, поэтому тренироваться пришлось на том, что попалось ей под руку, а именно на бессмертном тексте Гоголя.

— Эх, тройка! птица тройка! кто тебя выдумал? — завывал я на все лады. — Знать у бойкого народа ты могла только родиться…

Николай Васильевич и тот вряд ли вложил в эти строки столько души, сколько выжала из меня настырная девица. Спасибо, хоть вывела через черный ход, так что в Гришкину берлогу удалось вернуться без хвоста. Ехал в электричке, а в голове магнитофонной лентой шли слова: Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа… Купил на вокзале пачку вечерних газет и, смыв с себя пыль безумного города, приступил к их просмотру. Все они вышли с моими портретами на первой полосе, но узнать в затравленно озиравшемся мужчине себя я мог только по подписям под картинками. Сопровождавшие их статьи с разнузданными заголовками типа «Запомните его живым!» были написаны чернушным стебом, так что читать бульварную прессу я не стал. Судя по обилию материалов, посвященных шоу, страна жила предвкушением пятницы. Отодвинув на второй план взрывы на очередном проворовавшемся военном складе, тот же сюжет был поставлен первым и в федеральных новостях. Набиравшую обороты истерию можно было сравнить лишь с пожаром в борделе во время наводнения.