Морозное сумрачное утро скрипело снегом под ногами рабочего люда. Безликая темная масса людей пешим ходом двигалась к своим рабочим местам. Среди них, выбирая толпу погуще, шла Ольга. Ей надо было попасть на железнодорожный вокзал. Там правдами и неправдами устроиться в общем вагоне и добраться до Канска. Оттуда может на каком лесовозе до Тасеево, дальше... дальше будет видно, если только кто на лошади в Корсаково поедет? А кто бы в деревню не поехал - все друг друга знают. Рискованно. Ведь в деревне, наверняка милиция уже ждёт. Но там родственники: мать, сестра, тётка, двоюродная сестра Евдокия и самоё главное - две дочери. Больше деваться некуда. Одна в тайге зимой без припасов погибнет. А дома, дома и стены помогают.

В толчее перрона сыскарей - пруд пруди, выловят. Её ищут как одинокую женщину, одинокую... так, осмотрелась: вот мужчина тащит здоровенный тюк на плече, в руках - какой-то узел. Догнала: "А вы, на какой поезд? Не разберусь я тут". Мужик зло огрызнулся, не до объяснений. Она обрадовалась, со стороны вроде муж жену ругает. Это понятно всем. И опять пристала к нему с Бог знает какими вопросами, лишь бы идти рядом и переговариваться. Наконец у мужика кончилось терпение:

– Да отстанешь от меня, смола чёртова, али нет?!

– Вы мне только скажите, как мне на поезд до Канска попасть?

– А энто что тебе - хрен собачий? Вон через платформу стоит. Чем языком чесать, ногами шевели, - он отдышался от тяжелой ноши, - вот же прилипла!
– Опять закинул тюк на спину и отправился дальше.

Она подбежала к последнему вагону состава, слава Богу - общий. Пожилая проводница притопывала на морозе.

– Женщина, милая, помоги. Приезжала салом торговать, и распродала все, а обокрали меня подчистую. Вот только кусочек сала остался. Пусти в вагон, до Канска мне надо?
– проводница посмотрела, потёрла замерзающий нос:

– Много вас таких, на дармовщинку желающих, а вдруг проверка?

Ольга протянула завернутое в тряпицу сало.

– Так может я из соседнего вагона перебралась. Ты меня и не пускала.

– Ладно. Полезай. Но знать тебя не знаю!
– и сунула свёрток к себе в карман.

Расслабляющее тепло вагона, мерный перестук колёс и пара съёденных картошек, разморили так, что Ольга не заметила, как задремала. Вот уже и рассвет наметился. Ночь подходила к концу. Скоро Канск. Она спала, а из-под прикрытых век одна за другой катились и катились слёзы.

Сироты? При живых родителях... теперь дочери её сироты! Муж её Павел Резенов ушел на фронт в первые же дни войны. Осталась с двумя дочерьми, совсем крошки. Всю войну прожила в ожидании. Подросли девочки. Учить их надо. Думала, вот вернётся муж с фронта, а он писал, что до подполковника дослужился, тогда уж и решат, как жить дальше. Ждала, ждала... и дождалась. Принёс почтальон письмо, где аккуратным подчерком было написано, что даёт он ей полную свободу, что долее ждать его не стОит. Нашёл он своё счастье на берегах Балтийского моря. Теперь у него новая семья, так что просит его не беспокоить, к прошлому возврата не будет. Любила его, ох! как любила! Неделю ходила сама не своя. По ночам письмо из-под подушки доставала, любовалась на знакомый подчерк, казалось, его запах ощущала, а потом - сожгла письмо, девчонкам сказала, что пропал их отец без вести. Решила, пусть лучше не знают, что бросил их. А немного погодя уехала из Корсакова в Красноярск. В городе работы много, дома строят, значит, жильё дадут. Дочерей пока оставила с матерью. В Красноярске сразу устроилась на стройку, чтобы быстрее комнату получить, да детей к себе забрать. Господи, как же теперь они?

Ольга спала, и снились ей дочери:

– Что ж это, мама, отец с войны не вернулся, а теперь и ты уходишь? Мама! Мама!
– Ольга вздрогнула и открыла глаза.

– Эй, мамзель! Ма-а-мзель! Будет дрыхнуть, вставай! Вставай, сказала! Проверка в соседнем вагоне. На Клюквенной зашли. Кого-то ищут.

Ольга огляделась по сторонам: куда же, куда деться?

– Вагон наш последний, - шептала проводница, - шагай веселее, а то и меня под монастырь подведешь! Открою, выпущу. Там площадка, пересидишь.

Ветер кинул в лицо снежной крупой. Ольга прижала к груди остатки картошки и хлеба, свернулась в плотный клубок, чтобы хоть как-то сохранять тепло и прижалась к стенке вагона. Быстрее бы прошли проверяющие, мороз пробирал до костей. Но дверь заскрипела и приоткрылась. Она поднялась, спрятала за пазуху сверток с картошкой и хлебом... из-за двери высунулась голова в милицейской шапке:

– А это кто такая? Иди-ка сюда, голубушка!

Ольга схватилась голой рукой за обжигающий холодом металл поручня, перед глазами замелькала заснеженная насыпь.

– Не дури, разобьёшься!

Захлебнулась потоком ледяного воздуха, но глянув на шапку со звездой, кошкой оттолкнулась от подножки и скатилась по заснеженной насыпи. Лежала, боясь шевельнуться. Не дай Бог сломала руку или хуже того, ногу - смерть! Приподняла голову - жёлтый фонарь на площадке последнего вагона медленно уплывал в снежную круговерть. Пошевелила руками, ногами - ничего, вроде не больно, пощупала на груди ли узелок - нет! Выпал. Но руки ноги целы. А узелок надо найти. И уходить, уходить в сторону от железнодорожных путей. Здесь недалеко лесовозная дорога. Ей туда. Недалеко? В её-то одёжке, да по снежным сугробам? А выбор? Выбор такой: либо замёрзнуть насмерть тут, либо попытаться дойти до дороги и выжить. И она пошла.