Уже рассвело. Ей казалось, что слышит гул проходящих машин, но сил идти больше не было. Она подтянулась на руках, хватаясь за колючие тонкие ветви молодой ёлки, и упала. "Отдохну, немного отдохну, отдохну и встану", - убеждала себя, а в затуманенном сознании рисовались странные картины.

Студебекер, гружёный кругляком, выл всеми тремя мостами, преодолевая сибирские километры Московского тракта.

Константин смотрел на убегающую лесную обочину и слушал, как водила, ещё молодой мужик, рассказывал, что сам не знает за что десять лет мыл золото на Калыме.

– Ладно, думаю, молодой. Выйду, ещё все успею. По началу-то дали пять лет, а потом не отпустили, вроде срок закончился, но жить разрешили только на Калыме. Вот и вышло, что десять лет оттрубил. И что в результате имеем?
– повернулся к Константину, - ни кола, ни двора, ни семьи. Завести не успел. Вот и зовёт дорога в дальнюю даль, - усмехнулся, - вдруг, да и правда, до счастья осталось немного, всего лишь один поворот?
– шофёр что-то ещё хотел добавить, да Костя его перебил:

– Стой, стой, тормозни, тебе говорят! Похоже человек на обочине в кустах.

Остановились, вышли:

– Откуда? Тут поблизости и жилья-то никакого нет.

– Вроде, вон возле той ёлки...
– Константин зашагал назад вдоль дороги. Водитель привалился к дверке, прячась от ветра, закурил.

– Ну, что там?
– выпустил клуб дыма.

– Давай-ка быстрее сюда. Подсоби!

Оказалась - женщина. Усадили в кабину. На пол кабины упал узелок. В нём пара замёрзших варёных картошин и окаменевший от мороза кусок чёрного хлеба.

– Водка есть?

Влили в рот немного, запрокинули голову. Проглотила, закашлялась. Отрыла глаза, большие голубые, дрогнули губы, вроде что-то спросить пыталась.

– Не боись. Считай, нас тебе Бог послал!
– водитель уселся за руль.

– Погоди, давай-ка руки ноги у неё гляну, как бы не прихватило.
– Женщина поджала под себя ноги, сильнее запахнула под горлом ветхую фуфайку. Константин наклонился к её лицу:

– Я только ступни, да кисти рук гляну, чтобы не поморозила.

Когда выяснилось, что всё обошлось, тронулись дальше в путь.

Какое-то время ехали молча.

– Тебя как звать-то?

Женщина качнула головой, но так и ничего не сказали.

– Ну, хоть куда едешь-то? А то может, не в ту сторону везём?
– улыбнулся шофёр.

– В Канск.

– Ну, слава Богу, а то уж я подумал - немая. Тогда по пути.

Машину покачивало на снежных перемётах дороги. Натужно, но ровно гудел сильный мотор. А Константину вдруг представилось, что вот не заметь он её, ещё немного и занесло бы снегом. И осталась бы она там лежать... навсегда. Он посмотрел на неё, она дремала и клевала носом в такт движения машины. Он опёрся о дверку, подставил плечо и женщина, в тесноте кабины, задремав окончательно, клюнув ещё несколько раз, прислонилась к нему. Немного погодя она спала тревожным, чутким сном. От дверки, через ватную подкладку суконного пальто, тянуло холодом, но он так и сидел не шевелясь.

– Красивая, - вздохнул шофёр.

Константин скосил глаза. Выбившаяся из под старенькой шалёнки русая прядь, щекотала его подбородок. Ну и пусть. Почему-то было даже приятно.

Наконец, впереди показались жёлтые огоньки Канска. Студебекер остановился на берегу Кана. Прощаясь, Константин подал водителю руку, глянул на Ольгу:

– Я на вокзал. Тебе куда?

– Мне тут...
– и растерялась, не зная, что ответить.

– В Канске останешься, или дальше куда надо?

– Дальше.

– Значит, тоже на вокзал. Пошли что ли?
– И направился к замершему руслу.

По льду Кана мела позёмка. Константин оглянулся раз, ещё раз. Ишь, согнулась в три погибели. Подождал:

– Держись за мной, - и пошёл, стараясь шагать помельче.

На железнодорожный вокзал пришли затемно.

– Билет куда брать?

– Денег у меня нет.

– Это понятно, я и не спрашивал. Вышлешь... потом.

– И документов нет.

– К кому добираешься-то? К мужу, к детям?

– Муж, - помолчала, - на войне остался. А к детям... мне нельзя.

Он достал папироску, отвернувшись от ветра, закурил:

– Ну, утро вечера мудренее. Тут женщины возле вокзала комнаты сдают на ночь, на сутки и более. Скажешься моей женой. Покажу свои документы. А то трясешься вся, простынешь, - посмотрел в голубые глаза, - вот же наградила природа!

– Что?

– Ничего. Не зверь я, не трону тебя. Не бойся. Пошли, что ли? Зовут-то тебя как, жена?
– и так по-доброму прищурил чёрные глаза, что она невольно улыбнулась:

– Ольга.

Небольшой деревянный дом стоял недалеко от вокзала. Из сеней вошли в маленькую кухоньку. Печка ещё топилась и жара стояла - хоть парься, особенно с морозу.