— Добро пожаловать в Калумет-Сити, господа.

— Мы все дрожим от нетерпения, — сказал репортер Си-би-эс, когда Гуэйн пожимал ему руку.

Затем он обменялся рукопожатием с его коллегами из Эй-би-си и Эн-би-си.

— Я думал, ты в Гватемале или еще Бог знает где, — улыбнулся он репортеру Эй-би-си.

— А там я уже побывал, а теперь в наказание меня послали сюда. Экземпляр речи у тебя есть?

— Держите, — Гуэйн раздал каждому по два экземпляра. — Самые яркие места отмечены на полях, на случай, что вам не захочется читать все.

— Кто ему пишет речи? — полюбопытствовал репортер Эн-би-си.

— Речи Дон пишет сам. Сидит всю ночь и скрипит гусиным пером по пергаменту. Я думал, вы это знаете.

— Как-то запамятовал, — ответил репортер Эн-би-си, проглядывая текст речи. — Где ответ Сэмми?

— В речи нет ничего. Он, возможно, скажет об этом в самом начале.

— Он говорит что-нибудь еще?

— Да, упоминает о том, сколь славно потрудился он для профсоюза.

— А Сэмми он где-нибудь приложил? — спросил репортер Эй-би-си.

— Страница пять. Кажется, он назвал его человеком, «который хронически не способен что-либо решать».

От телерепортеров Гуэйн двинулся к столику, за которым сидело пять человек. На их лицах читалась откровенная скука. Представители прессы, сразу понял Гуэйн.

В маленькой гримерной за сценой Дональд Каббин расчесывал серебристые волосы. Он был в темно-синем костюме, в синем, в белый горошек, галстуке-бабочке и белой рубашке. Днем он поспал два часа, а потом парикмахер отеля побрил его и сделал массаж. Выглядел он отдохнувшим, розовощеким, трезвым. Так оно практически и было. Каббин отвернулся от зеркала.

— Как я выгляжу? — спросил он сына и Фреда Мура.

— Отлично, — ответил Мур. — Вы просто великолепны, Дон.

— Келли?

— Высший класс.

— Где моя речь?

— Держи, — Келли протянул отцу десятистраничную речь, напечатанную на специальной машинке особо крупным шрифтом.

Каббин пробежал взглядом первую страницу, затем все остальные. Поднял глаза к потолку, губы его зашевелились. Потом он кивнул, похоже, себе, и повернулся к Фреду Муру.

— Знаешь, Фред, я бы пропустил глоточек на дорожку, — и посмотрел на Келли, дабы понять, как воспринимает сын его желание.

Келли улыбнулся.

— Тебе незачем оглядываться на меня.

— Ты меня смущаешь, — Каббин потянулся к бутылке «Выдержанного», которую уже достал Мур.

— Я не опекун моего отца.

— Рад это слышать. Я-то уже начал думать, ему таковой необходим, — глотнув бербона, Каббин вернул бутылку Муру.

В дверь постучали.

Фред Мур открыл ее лишь после того, как бутылка исчезла в кармане. Вошел президент местного отделения. Чувствовалось, что он нервничает.

— Мы готовы, Дон.

— Тогда в путь, — Каббин шагнул к двери.

— Вы выйдете следом за мной, мы сядем на сцене посередине, а остальные по бокам.

За дверью гримерной толпилось человек десять, все в черных костюмах, белых рубашках и галстуках. Функционеры местного отделения профсоюза.

Потом все построились в колонну, президент отделения встал первым, Каббин — ему в затылок, и двинулись к сцене. Встретили их жидкие аплодисменты. Сели они на складные стулья, расставленные у зеленого задника под белым транспарантом с надписью:

— Ты спустишься в зал? — спросил Келли Мура.

— Нет, останусь здесь. Вдруг я понадоблюсь Дону.

Келли кивнул и зашагал в глубь кулис. Когда он занял свое место в первом ряду, между Гуэйном и Имбером, молодой методистский священник уже помолился за благополучие всех присутствующих в зале, а также их руководителей на государственном уровне. Потом секретарь-казначей местного отделения представил свою двенадцатилетнюю племянницу, которая прочитала клятву верности, повторенную залом. И наконец, ведомые учителем музыки, которому аккомпанировала жена, все спели «Звездно-полосатый флаг». Каббин отметил, что старику особенно удаются высокие ноты.

После того, как президент местного отделения представил Каббина, тот легко вскочил, приветственно помахав залу рукой. Ему ответили аплодисменты. Когда они стихли, Каббин постоял, наклонив голову, не глядя в зал.

Стоял он не меньше минуты, в свете юпитеров серебром блестели его волосы. Медленно поднял он голову и оглядел собравшихся.

А заговорил словно шепотом, но таким, что он долетел до самого последнего ряда. И голос его переполняли презрение и горечь.

— Они говорят, что я должен оставить мою работу и уйти.