— Полина Лавинская, какими увиденными деталями можете поделиться с историком Гореловым?

— Фи! Какая официальщина… Зря поехала. Такого кошмара насмотрелась… Приставал… домогался офицеришка… — Давно прожжённая страстью женщина привыкла обезоруживать любовника едкой правдой. Она не впервой применяла беспроигрышную оборону. — «Но я другому отдана. И буду век ему верна…».

Классическое враньё немного успокоило учёного.

— Детали, только детали интересуют. Хорошо разглядела с катера место размыва яра?

— Следы преступления видны, как на ладони… Жуткая картина! Такого кощунства матушка природа не видела… да и земляне тоже… Струи из-под винтов месили кости с землёй… поодаль от берега бугрилась желтоватая пена… Трупы отлавливали баграми. Флотилия лодок растянулась на версту. Одному трупу удалось отбиться от стада, он подплывал к нашему катеру… борода сохранила черноту, волосы на голове полуоблезли… мертвец плыл на спине… на шее болтался клочок косоворотки… бросился в глаза крестик… лучи солнца высветили его и… задумчивый лик христианина… не ошиблась — именно задумчивый… Ой, не могу… труп подплыл к катеру связи, струи перевернули его, притопили слегка. На поверхности показались руки… одна была без кисти… Ни рулевой, ни офицер не видели мольбы мертвеца: он будто просился на катер, умолял нас полной и укороченной рукой… Зажала зубы… промолчала… проводила взглядом… подумала: пусть хоть этот не будет утоплен, поплывёт свободно по Оби…

Молчали долго, напряжённо.

— За такую улику массового затопления можно простить тебе часть грехов.

— Чиста — стёклышко… Серж, пойдём, помянем души расстрелянных и утопленных…

На крыльце Васька-Губошлёп чистил наждачной шкуркой дымокурный череп. Сошла не вся чернота: вместе с нагаром сыпалась мелкая костная мука.

— Дурак! Спрячь скорее — больной возвращается.

— Красный Октябрь, задержи его на минутку на улице.

— Уматывай огородом… и дух свой винный уноси…

Не ожидала Октябрина встретить на своём крыльце вездесущего соседа. Сдула со ступеньки тёмную пыльцу. Подошёл Дымок, принюхался к воздуху и чихнул.

Гвардеец шагнул за ворота, развёл руками.

— Куда меня привели?

— Гостенёк, моя изба, мой двор.

— Чья изба? Варвары?

— Октябрины… Красного Октября…

От больницы шли молча. Долгое молчание сердечника настораживало старушку. На вопросы он не отвечал. Тупо уставясь на дорогу, еле волочил ногами.

— Вот те раз! Вылечили, называется. В палате стихи шпарил. Сейчас памяти лишился. Ветеран, имя-то своё помнишь?

— Наган… Наганыч…

— Правильно — Натан Натаныч, — не расслышав оговорку, подтвердила хозяйка.

У ног сердечника Дымок выплясывал восьмёрки. Тревожное мяуканье насторожило старушку.

— Всё-то ты чуешь… всё-то ты знаешь… Даже временный провал памяти у фронтовика определил твой кошачий мозг… Пройдёт, Дымушка, пройдёт…

Сев на крыльцо, снайпер пристально всмотрелся в сучок на плахе. Что-то напомнило это округлое, гладкое пятно. Попытался пропустить палец сквозь смолевую преграду — ноготь царапнул поверхность и соскользнул. Он с ожесточением тыкал пальцем, как стволом пистолета, в почти костяной кружок и завыл от бессилия и неудачи.

— Череп! Непростреленный череп… не моя вина… мои пули достигали цели.

— Успокойся, родной… пойдём до кровати…

«Скорую» Октябрина не стала вызывать. Надеялась: пройдёт беспамятство, наваждение.

По улице Железного Феликса шёл вразвалку Губошлёп, базлал:

Звучно высморкался, плюнул в сторону обрушенного яра:

— …Отольются волку овечьи слёзы… Чё вы, окна, вылупились? Слушайте, слушайте Васькину правду-матку…

За ворота выскочила Октябрина, крикнула:

— Вася, сюда!

— Завсегда готов, Красный Октябрь, выполнить твои поручения.

— Ты чё горланишь против власти?!

— Частушки… народные… не боись — мы их давно поём.

— Сейчас чинов разных понаехало — заберут.

— Пусть забирают. Ваське тюряга не приелась… там — зона, тут зона…

— У меня, Васенька, беда — вояку-то нашего привела из больницы — он памяти лишился. Избу не узнаёт, меня Варварой называет…

— Дело поправимое, — заверил Губошлёп, — вылечу.

— Каким способом?

Вот таким.

Подойдя к воротному столбу, жваркнул по нему ладошкой.

— С ума сошёл…

— Зато воин в ум войдёт… У меня кореш был: запился, ум набекрень… ерша от карася перестал отличать. Звезданул ему по затылку — извилины кое-какие выправил и порядок… Красный Октябрь, у нас телевизоры, холодильники от встряски оживают. Мозги тем более… Как войдём — ты сразу время останови: хайластые у тебя ходики. Операцию буду проводить в полной тишине. Нальёшь потом?