Шрифт:
В продолжении трактата о жертвенном народе историк непременно вставит некрасовское умозаключение:
…Люди холопского звания — Сущие псы иногда. Чем тяжелей наказание — Тем им милей господа…Вот где таится кручёная плеть для холопа, его житейское понимание о бесспорной мордобойной силе барина.
Стон — не вечная народная песня. Бывший лейтенант государственной безопасности верил в коренной разум нации. В ней на генетическом уровне сияла свобода, с лёгкостью облаков проносились мечты о будущем счастье.
Грозы сеет жадная власть, громы и молнии пожинают холопы.
В гостиничном номере работалось не так продуктивно, как в относительной тишине домашнего кабинета. Там мысли группировались в атакующий строй, не прятались по окопам. Мешала сосредоточиться мадам Лавинская: спусковой крючок её непредвиденности мог опуститься в любую минуту.
Вспомнилась частушка, услышанная на берегу, допрос Авеля Пиоттуха в пытальне. Перед расстрелом на Горелова вешали рифмованную правду о злодеяниях Ярзоны. Разбойник Кудеяр — именно он вклинился в память с тех роковых дней допроса.
Условный стук в дверь вынудил вздрогнуть.
Ухмылка Полины часто выводила из равновесия.
— Не помешала Ломоносову?
— Помешала!
— Фи! Какой неучтивый! Долго будешь держать на пороге?
С ответом медлил. Сглатывая слюну, смачивал словесный гнев.
В номере полячка предприняла попытку обнять своего неласкового Сержа, он сбросил с плеч неуверенные руки.
— Ты чего?
— Надо уезжать отсюда… немедленно…
— Катись колбаской по малой Спасской… У меня ещё дел под завязку.
— Не все склады обобрала?
— Не все… Серёженька, да что сегодня с тобой?
— А то: раздражаешь меня своей бесцеремонностью…
Ей не раз удавалось сломить сопротивление учёного бесстыдным напором чересчур вольных рук. Она не любила проигрыша на поле наигранной страсти и заученной наглости. Обезоруженный противник вскоре тискал доверчивые груди шантажистки, и захваченные врасплох губы втягивали её преданный язык… Теперь она могла отсечь всякое неповиновение. Власть похоти смяла власть сердечных чувств…
Закончилось кипение недавней злости: не оставалось и пузырька на поверхности их сумбурных отношений.
Некогда было разбираться штрафбатовцу в скорой ломке мужской воли. Из него свили пеньковую верёвку и завязали морской узел…
Частушка о разбойнике Кудеяре заставила Горелова предпринять поиски остальных стихообвинений. Если сорок лет едкая сатира жива, разгуливает по городку — значит, будет легче дойти до её истоков.
Могутный старичина Киприан Сухушин подсказал:
— Толкнись к Анне Колотовкиной — она в годы расстрельщины в газетке местной служила.
Былая красота семидесятилетней северянки лежала на поверхности её миловидного лица, не совсем порабощённого старческими морщинами.
Отложив вязание носка, поднялась с дивана. Встретив гостя роскошной улыбкой, пригасила её, узнав о цели посещения. Насторожилась.
— Вы не из органов?.. Ну, слава Богу… Эти частушки энкавэдэшники искали. Позже кагэбэшники наведывались. Вот до сей поры не знаю, кто сочинитель. По тем временам это был смелый вызов блюстителям порядка… точнее непорядка. Нам так хотелось их в газете пропечатать, чтобы знали земляки всю правдушку о судьбе обречённых, о том позоре, который пережил Колпашинский яр… Видели, что на берегу творилось в эти дни?
— Анна Сергеевна, может, у вас сохранился текст частушек?
— Что вы! Столько лет кануло.
Подозрительность Колотовкиной усилилась.
— Со сцены пелись они?
— Не слышала. Народ-то страху натерпелся… запуган… в открытую на власть не пойдёт даже с рогатиной.
На яру, когда трупы топили, кто-то пропел частушку про разбойника Кудеяра…
— Немало лихих разбойников по Сибири прошлось, — уклончиво ответила Анна Сергеевна. — Сейчас я чаем вас напою… варение малиновое ещё живо в подполе.
— Спасибо. Пойду дальше поиск вести.
Поймав во взгляде старушки с блёклой красотой лучи недоверия, историк отказался от продолжения беседы и покинул избу.
Май набирал силу Солнца, радовался его благодати.
Из всех ликований птиц выделялись звонкие трели наших аборигенок — синиц. Горелов любил их пташью вольницу, весёлый неугомон.
Возле продуктового магазина встретил снайпера.
— Натан, ты ли это?!
— Всей армейской мордой.
— В больницу заглядывал, говорят — выписался…