Темнота способствует возникновению кошмарных Видений, особенно у людей впечатлительных и нервных. Я себя если и отношу к таковым, то с большими оговорками, но сейчас мне живо представилось, как прихлопнутая тяжеленной крышкой, разрубленная по груди кромкой горловины, я орошаю снег под коленями кровяным потоком и одновременно падаю головой вниз на дно емкости.

Очень четко осознала, что я себе дороже любого Дмитрия.

Поднялась и, дождавшись восстановления твердости в коленях, вновь принялась за ворот и боролась с ним до седьмого пота, пока крышка, запрокинувшись, не ткнулась в поддерживающие ее стойки. Вытерев брезентовым жестким рукавом мокрый лоб, уже без опаски, с колен заглянула внутрь.

— Эй! — воскликнула негромко.

Отзвук, донесшийся из недр, мне не понравился. Луч фонарика уперся в недалекую маслянистую поверхность темного зеркала. Жесткий снежный ком вбился в нее с тяжелым, мертвым звуком, да так и остался на неподвижной поверхности, лениво повернувшись набок и почернев наполовину. Емкость была полна мазута. Дедово правосудие свершилось.

"Емкость уже пропарили и отопление в ней включили, девонька, — рассказывал мне Гена, расплываясь в бахвальной улыбке. — Об этом нам с «афганцем» человек объяснил на колее рельсовой. То ли сторож, то ли железнодорожник, черт его разберет, прости господи, в темноте-то. Но, говорит, все равно там грязно и сыро. Мазут все-таки. Тепло, правда. Полезайте, говорит, если нужда прижала, но смотрите, завтра в нее мазут могут закачать. Если не уберетесь заранее, хана верная!

Мы Димке руки назад связали, башмаки сняли, чтобы ногами не грохал, носки в пасть забили и спустили вниз. И сейчас он там, куда ему деться! Только вот живой или законсервированный — не ведаю!"

Я почувствовала глупое желание отыскать длинную жердину и пошуровать ею в мазуте. А потом крест из нее связать и опустить на маслянистую поверхность с плавающим по ней черным снежным комком.

— Ведьма! — промычало тягуче неподалеку.

Душенька усопшего развлекается? Не почудилось же!

— Со свиданьицем!

Медленно поворачиваю голову, искоса, через плечо вижу и не пойму — чья-то темная фигура маячит на тускло-белом фоне. Ночь. Дьявольщина.

— Я тебя, Ведьма, сейчас трахну по-грязному, а потом опущу туда, в мазут. Плавай, отмывайся.

Лобан! Узнала я его. Выследил, собака! Но — молодец! Незаметно.

Он медленно приближался, и я поднялась ему навстречу. Столкновения не избежать, поэтому на разговоры времени тратить не следует. Спасибо ему, что окликнул, не навалился врасплох, сзади. А то его-то кулаком, да по затылку — и делай со мной что хочешь!

Пистолет я решила применить в самом крайнем случае, если его угроза отправить меня в компанию к Дмитрию станет реальной. А пока… Ох как же «Макаров» мне мешает за пазухой! Не прикрепленный к телу, будет болтаться при каждом движении, а при особо резких — придется держать его рукой.

Я в разгонном темпе сделала навстречу Лобану несколько шагов и, выйдя на дистанцию, подпрыгнула и бросила ногу в его голову. Это был пробный шар, первый блин, который всегда комом. Лобан сумел-таки уклониться, и мой сапожок лишь вскользь проехал по его уху. Не удар, а его собственное резкое движение и вес моего тела опрокинули его на бок. Через пару секунд, кувыркнувшись через плечо, была на ногах и, выполняя глубокое дыхание, наблюдала, как он, скользя подошвами по снегу, встает и поворачивается ко мне. Ощутив азарт, я отдалась импровизации.

Лобан пригнулся, развел руки и, сопя горячим паром, пошел на меня, как медведь. Я отступила назад на шаг, другой, развернулась и легкими прыжками, не особо, впрочем, торопясь, помчалась к твердой, укатанной транспортом дороге. Медведь топал следом, утробно урча, и я не поручилась бы за то, что двигается он не на четвереньках. Возле самой дороги я развернулась лицом к нему и, как следует затормозив, ударила пяткой набегавшего на меня медведя в живот. Затем, подобрав ноги, вытолкнула себя вверх, вперед и хорошо достала кулаком основание его черепа сзади. Он, взвизгнув, зарылся в снег коленями. Не теряя времени на престижную рисовку, перенесла тяжесть тела на ногу, мыском другой ударом сбоку крепко саданула его по лицу. Мотнулась голова, но он не упал, как я ожидала и надеялась. Сцепив пальцы обеими руками, косым движением рубанула его по шее и следом совсем не сильно — коленом по затылку. Он наконец завалился, но и я, не устояв, оказалась рядом, на четвереньках. В глазах плавали круги и вспыхивали мелкие, подлые искорки.

Но подниматься надо было. Я даже сообразила, что нужно немедленно зайти Лобану за спину.

— Ведьма!

Крик у него получился настолько сильным, что, без сомнения, был слышен далеко отсюда.

— Ты где?

— Здесь я, Лобан! — ответила ему совершенно спокойно.

Он зачерпнул ладонь снега, протер им лицо, застонал и повернулся ко мне.

— А-а! — пропел и поднялся уверенно, без суеты и падений.

Я боялась его. Отступая, уперлась плечом в ворот лебедки — как мы здесь оказались?

— Ага! — взревел он, быстро широко шагнул, наткнувшись коленом на торчащую из снега стенку горловины, потерял равновесие и молча полетел вниз. Там глухо чавкнуло.

Я не сразу поняла, что произошло, слишком круто все оборвалось. Обойдя лебедку, я приблизилась к горловине с другой стороны, заглянула — смрадно и темно было внутри. Фонарь остался в воспоминаниях, а без него делать возле этой круглой стальной пасти было больше нечего. Да и с ним, пожалуй, тоже. Пасть только что сделала глоток — и вот я теперь одна здесь.