– Йель?

– Или Браун, если не удастся в Йель, - кивает девушка.

– Вы планируете сделать писательство своей будущей профессией?
– интересуется Уилл немного щурясь.

Она неопределённо пожимает плечами, что можно истолковать двояко, и Уилл торопится внести ясность в прежний вопрос:

– А как к этому выбору отнеслись ваши родители? Эту профессию не назовёшь...

– А как ваши родители отнеслись к тому, что вы решили стать учителем зная, насколько мало здесь платят?
– парирует с лёгкостью девушка, и он чувствует себя несколько неловко из-за того, что позволил себе так неприкрыто пялиться на её шрам, а потому отвечает честно и ясно, как не позволил бы себе в иной ситуации при общении со своими студентами.

– Никак. Но я считаю свою профессию слишком значимой, чтобы смотреть в первую очередь на оплату этого труда.

– А ваши родители? Тоже сочли значимость профессии важнее благосостояния сына?
– Лия не унимается, пока не слышит вполне ясный и однозначный ответ, пресекающий все дальнейшие расспросы.

– У меня не было возможности их об этом спросить.

– Ох... Детский дом?
– он ловит её взгляд, и замирает, кивая по инерции. В нём нет и толики положенного социальным этикетом сочувствия, но совершенно точно есть зависть и понимание в полном объёме.
– Жизнь без родителей может быть такой разной... Я потеряла отца. Шестнадцать лет назад. Но, пусть я никогда не знала его, эта утрата оказалась невосполнимой.

Уилл молчит. Он бы хотел сказать, что может себе это представить, потому что потерять мать было просто невероятно тяжело, пусть он и не знал её толком, и эта дыра навсегда останется в нём, и ничто не сможет её залатать. Потеря отца же стала сокрушительным ударом, из-за которого он забыл всё, чему учил его отец, когда в очередной раз проговаривал, что нужно делать, если однажды он не вернётся. Хотя, может быть, не стоит судить себя столь строго? Ведь отец никогда не упоминал о том, что нужно делать, если его сын найдёт его в петле...

– Так когда дополнительное занятие?
– спустя полминуты тишины интересуется мисс Фрейзер.

– Давайте посмотрим...

Ещё некоторое время они теряют на то, чтобы отыскать действительно подходящее время для дополнительного занятия, и лишь когда мисс Фрейзер покидает его кабинет, ему в голову приходит простая мысль - а не сестра ли она Амелии? Пусть о другой дочери Джины Фрейзер никогда не упоминалось в СМИ, исключать эту догадку нельзя - они похожи, но из-за шрама нельзя сказать наверняка, и фамилия одинаковая, разве что в написании разнится. Уилл тянется к журналу как раз в тот момент, когда дверь кабинета тихо скрипит, впуская Амелию.

Девушка с удивлением оглядывается и кивает на коридор, после короткого приветствия:

– У меня бестактный вопрос, но что от вас понадобилось Лии?

Уилл пожимает плечами, не собираясь делать из этого великой тайны:

– Дополнительные занятия для поступления.

Он буквально чувствует, как та мгновенно напрягается, однако всё же не задаёт вопроса о том, куда собралась поступать Лия. В его голове внезапно мелькает обрывок воспоминания - вот ему четырнадцать, и он на пороге огромного особняка, он осматривает его всего несколько секунд, и в это время он видит как смотрящая не таясь девочка, кривится так, словно увидела дохлого жука на подмётке своей туфельки. Смотрит неприязненно, но не отводит взгляд. Он больше её не видел, приняв за дочь прислуги, но ведь это было как раз в доме Амелии, в тот самый день, когда он приехал увидеть ту, которой только что были заняты его мысли.

И всё же сёстры, понимает он.

Сёстры.

Амелия.

Всему своё время, своё место, своя цепь предвещающих событий. Амелия фаталистка, возможно ещё и потому, что чувство того, что всё идёт так и свернуть нельзя, преследует её с самого детства.

Перед глазами стоит полный самодовольства взгляд сестры, выходящей из кабинета литературы, и содрогается всем телом. Казалось, ей стоило бы давным-давно привыкнуть к тому, что Лия всегда себе на уме, что она довольна успешна в своих попытках разрушить всё, что имеет хоть какую-нибудь ценность. Особенно для сестры.

Но нет. К такому привыкнуть нельзя.

И всё же кое-что изменилось. Она ещё чувствует злость, вспыхнувшую в груди и оседающую на кончиках ресниц. Это неимоверное возмущение - да сколько же можно?! Разве она не настрадалась? Разве она не расплатилась сполна за свой проступок? Неужели из-за одной ошибки она позволит вечно казнить себя?!

Этот бунт в её груди отравляющий её своим тлением, вина залита злостью за сводную кузину, страдающую ни за что, позволяя этому пламени разрастаться. Амелия чувствует его внутри. Решительность и мужество - то, чего ей так долго не хватало. В конце концов, может быть её жених и не идеальный человек, может быть, даже не хороший, но она не позволит сестре разрушить его жизнь, как и не даст губить Габриэль. Бедняжке и так досталось, довольно! Это её можно мучить сколько угодно, но не прочих, не всех остальных! Ведь она так устала чувствовать себя заразой, человеком, от прикосновения к которому окружающие люди рискуют подхватить Лию как настоящий смертельный вирус...

Она могла сделать это в любой момент, в любой - но ему пришло время лишь сейчас. Её злость и раздражение наконец вызрели для решительных действий. Амелия смотрит на кончики горящих пальцев, и ей кажется, что призрачное, бунтарское пламя согревает их, как символ её протеста.

В учебных коридорах пусто и никто не отвлекает её от размышлений, что она может сделать, чтобы изменить ситуацию.

'Для начала, стоит помочь Габи', - решает Амелия, направляясь в жилое крыло, сосредоточенно составляя план действий.