Ярко-алые лучи всполохами расползаются по повреждённой коже. Амелия видит не солнечный отсвет, а огонь лижущий щёку Лии, она второй раз чувствует ужасный запах горелой плоти и волос, но теперь её младшая сестра захлёбывается мученическим криком в её ушах.

Она позорно бежит с поля боя, поверженая и растоптаная в очередной раз.

Ей дурно.

***

Лия.

Взаперти, и никуда не деться отсюда. Дыхание остаётся полупрозрачным следом на стекле в нескольких миллиметрах от её рта и тает снова и снова. Лия напрасно силится шаг назад, но ноги словно окаменели. Она тянет руки, пытается оттолкнуться ими, но они погружаются в вязкое стекло, которое окружает её со всех сторон.

Она в ловушке. Ей не выбраться. Это всегда страшно - оказаться в ловушке, не знать, как вернуть себе свободу. Но Лия уже испробовала всё, и для неё совершенно ясно - спасения нет.

Она поднимает голову, выискивая край своей клетки, и видит над собой раму старого зеркала. Да, оно стояло в её комнате сколько лет, пока...

Додумать она не успевает, яркий свет озаряет пространство впереди и она снова маленькая девочка, прильнувшая к телевизору, вперившая взгляд в его зеркальную, не отпускающую глубину.

Там, по ту сторону, её бывшая комната, такая, какой последний раз её можно было увидеть в этом зеркале. Она помнит этот день, помнит этот момент, и у неё нет ни малейшего желания переживать его снова, но оно ничего не значит даже во сне, поэтому Лия не может отвернутся, или попросту закрыть глаза, когда там, перед ней, в её старой комнате снова разворачивается трагедия всей жизни.

– Ты не посмеешь позорить род семьи Фрейзер!
– хуже разъярённой кошки шипит статная, моложавая женщина, кривя губы в отвращении каждый раз, когда её взгляд падает на лицо девочки, гордо выпрямившейся, готовой принять любой удар.
– Это неуважение! Твоё уродство просто плевок в сторону чести нашей семьи!

– Ты не сумеешь заставить меня!
– ярится в ответ девочка, сжимая кулаки.
– Я не дамся! Тебе придётся волоком тащить меня в клинику!

– Есть такая славная вещь, как наркоз, и мне не нужно тебя заставлять, - женщине удаётся взять себя в руки и высокомерно посмотреть на собственный плод, что не желает принять её волю, - ты попросту будешь спать. Я твоя мать и могу решать за тебя. А ты просто ничто. Пустое место.

– Тогда я расскажу!
– тонкий голос прорезает мир, ударяя противника в самом прямом смысле.
– Расскажу о том, чья это вина! Всем расскажу! Ты никогда не сможет от этого отмыться!

Отшатнувшаяся женщина меняется в лице на долю секунды, делает знак и через миг девочку хватают санитары в голубых халатах, и тащат сопротивляющееся, крохотное тельце к операционному столу.

Та, другая Лия, отчаянно, изо всех сил барабанит по стеклу, с трудом выдирая из его вязкого серебра кулаки, и снова и снова пытаясь прорваться туда, выбраться наружу, спасти несчастного ребёнка от той участи, что ей уготовили.

Мир изменяется мгновенно, и с той стороны в своё отражение всматривается другая она. Ей снова пять, её лицо изуродовано страшным шрамом. Девочка смотрит и смотрит, а Лие кажется, что их взгляды встречаются, что малышка видит её, изорванную, измученную, надломленную, но ещё цепляющуюся за скользкие края, пытаясь заставить себя подняться со дна, в котором утопают её ноги.

Сердце разрывается от жалости, Лия тщетно рвётся сквозь стекло, чтобы утешить, обнять, сказать, что всё не кончится так, но в этот момент маленькая девочка кричит с таким отчаянием, с такой болью и ненавистью, что стекло трещит, лопается.

В голове мелькает едва уловимая, странная мысль, - 'Должен кончится воздух', - и он кончается мгновенно. Лия ещё пытается кричать и тщетно дёргается, чтобы освободить ноги и выбраться. Кислорода больше нет, она хватает ту смесь, что осталась, ртом, пытаясь выцедить кислород, но всё тщетно и боль разрывает её гортань и лёгкие.

Она умирает, погружаясь на самое дно.

Резким рывком Лия садится на кровати и хватает воздух суматошно, заполошно. Она пытается отдышаться и прийти в себя после кошмара. Всё чаще он окружает её со всех сторон, но, что бы она не делала, ей никак не удается выбраться из этой зеркальной клетки во сне.

Она дышит тяжело, и смотрит на мирно спящую Габи. Кажется, и в этот раз ей удалось сдержать своё тело в реальности от криков, и она не перебудила весь кампус. Впрочем, последний раз, когда ей этого не удалось был больше пяти лет назад, и с тех пор её самоконтроль не давал сбоев.

Лия переводит дыхание и откидывается назад, на подушки.

'Всего лишь сон', - повторяет она про себя, глаза в синий в ночной темноте, потолок, - 'да, это только сон. Всё было совсем не так'.

Ей не нужно напрягаться, чтобы вспомнить запах больничной палаты и изогнутую стрелку на часах, мерно отсчитывающую минуты до прихода женщины, пропахшей свежестью, улицей и тем, неповторимым запахом дома. Женщины, которой не хватило сил навестить родного ребёнка в больнице. лия знала, скажи ей тогда кто-нибудь, что она не родная, приёмная, она бы поверила в это без колебаний, ни единой секунды бы не размышляла о честности говорящего. Даже на выписке не было никого, кроме Малкольма, уже тогда не слишком молодого водителя их семьи.