Настенные часы показывали четыре пополудни, а монотонный шёпот дождя за окном говорил, что погода окончательно споганилась. В комнате незадачливого старшего отпрыска уважаемой четы Блейз было темно и уныло. Алан редко включал люстру, обходясь настольной лампой. Большое окно скрывалось за плотной шторой, не пропускающей дневной свет и в более погожие деньки, стены были обклеены тёмно-синими обоями, отнюдь не добавляющими ярких тонов. В комнате Алана царил образцово-показательный, даже педантичный порядок. Обстановка спартанская, ничего лишнего. Никаких полок с книгами и сувенирами, ни картин на стенах, ни плакатов, ни разбросанных по углам шмоток. Ни-че-го. Лишь атмосфера унылой обречённости и выстраданной грусти. Один только рабочий стол с мерцающим в полутьме монитором компьютера хоть как-то разбавлял удручающий аскетизм берлоги Алана.

Юноша заложил руки за голову, заросшую длинными чёрными волосами. Четыре часа вечера. Сегодня у него выходной и не придется через два часа собираться, чтобы топать в магазин по такой отвратительной погоде. Алану не нравилось работать в «Уолмарте». Но он не хотел просить у отца денег. Алан не переносил слякоть и сырость, хотя и любил дремать под успокаивающий шорох дождя. Сегодня пятница, а это значит, что отец вернётся с работы пораньше, загонит машину в гараж, скинет в прихожей мокрый плащ, разуется, пройдёт на кухню и усталым голосом сообщит маме, что он вернулся…. Дальше отец усядется в столовой во главе стола, напротив камина, развернёт свои любимые газеты и уткнётся в биржевые новости, дожидаясь законного ужина. Мама будет хлопотать на кухне, то и дело громко спрашивая через открытую дверь, как у мужа прошёл день… Папа по привычке буркнет что-то нечленораздельное, а потом, вздохнув, скажет, что «всё в порядке, Луиза».

Алан любил своих родителей. Любил маму. Отца. Несмотря на то, что за двадцать три года так и не дождался, чтобы отец сказал подобные слова ему. Я люблю тебя, сын, горжусь тобой. Нет, о чём вы? Это не для Гарольда Блейза! Алан сжал губы в упрямую плотную строчку. А за что его любить? Гордиться им? Да он самое большое разочарование для отца в жизни. Непутёвый, упёртый, глупый, странный. И это ещё самые мягкие эпитеты, коими «удостаивал» сына отец. В общем, одно сплошное разочарование. И Алан знал это. И ничего не мог с собой поделать. И не хотел. Он бунтарь. Он один большой протест. Он вызов. Связанный словом и клятвой. Алан мог переступить через многое и многих. Но не через своё слово. И не через… Он жил не так, как хотел, а как получалось по жизни.

И вот он лежит в своей комнате на кровати, высокий, худощавый юноша с длинными, падающими на плечи и закрывающими глаза чёрными волосами, и страдает. Молча. Как он привык. Как делал всю жизнь. Но я же не виноват! Алан мрачно уставился сузившимися глазами в одну точку. И отец это знает… Знает! Но не хочет понимать. Не хочет видеть. И не хочет слышать.

Мама… Мама понимала. Она всё видела. Всё происходило у неё на глазах. И ничего не могла сделать. Самое смешное, что и Алан не мог. Не смел.

И всё же он любил свою семью и чертовски тосковал по ним, когда «защищал интересы страны». Спроси у Алана сейчас, жалеет ли он, что ушёл тогда назло отцу в армию, и юноша ответил бы, что да. Хотя, если бы Алану задали тот же вопрос, но несколько месяцев спустя, он бы однозначно ответил, что нет, не жалеет…

И он сильно любил Шелли. Свою младшую, замечательную сестрёнку. Он сызмальства крепко привязался к ней, став ей не только любимым старшим братом, но и другом, и в какой-то степени отцом. Они были похожи. Одинаковые чёрные волосы, одинаковые, за исключением цвета, глубокие глаза, одинаковые губы. Во всём другом они были абсолютно разные. Алан – ночь, Шейла – день. Алан – сумрак, Шейла – солнце. Алан – грозовая туча, Шелли – радуга… У него не было родного человека ближе, чем сестра. Алан не представлял жизни без неё. Он не мог не заботится о ней, не мог не любить её. Когда ребёнок вырастает у тебя на руках, а ты помнишь его первое слово, с замиранием сердца наблюдал за первым шагом, переживал вместе с ним первые колики в животе, помогал закапывать первый выпавший молочный зуб, ты не можешь по-другому относиться к этому человечку.

Когда родилась Шелли, Алану было всего шесть лет. Худенький, не по возрасту долговязый мальчик с упрямыми нечесаными чёрными волосами. Впервые держа на руках этот попискивающий копошащийся розовый комочек с завитушками чёрных волосиков на смешной головёнке, Алан понял, что мечтал об этом всю свою недолгую жизнь. И тогда же он понял, что скорее умрет, чем позволит упасть с головы Шелли хоть одному волосу… Он благоговейно замер, когда тонкие нежные пальчики ухватили его за нос и Шелли радостно закурлыкала. По щекам Алана потекли слёзы. У него есть сестрёнка! Это была любовь с первого взгляда. Мама, рыдая от счастья, обнимала их обоих. Папа, такой большой, сильный, и добрый, несколько растерянно гладил сына по голове. В его глазах блестели подозрительные хрусталики…

Алан смежил веки. Как хорошо купаться в тёплых радостных воспоминаниях далёкого детства. И как не хочется возвращаться в неуютные, серые будничные реалии. Но от себя не убежишь. Как не старайся. Не спрячешься. Не скроешься. Алан давно это понял. Но не смирился. Он продолжал жить, разрываясь от боли, страдая, скрывая ото всех, но не сдаваясь.

Если бы у Алана спросили, с чего всё началось, он бы, не задумываясь, сказал, что ЭТО началось со звонка. С обычного телефонного звонка. В тот дождливый осенний вечер, в пятницу, семнадцатого октября позвонил дядя Фредерик и сообщил, что тётя Урсула умерла.

_______________________________________________________

В шестнадцать часов тридцать минут Гарольд Блейз загнал машину в гараж, а в шестнадцать пятьдесят две он уже неспешно переворачивал страничные газеты. Сын выучил манеры и привычки отца до последней мелочи. Алан привык подмечать всё и вся. У него были и хватка, и намётанный взгляд и острый ум. Гарольд это бы одобрил и сказал, что у Алана есть все задатки превратиться в преуспевающего адвоката или финансиста. Но Алан вёл иную игру.