— Вы верно шутите?

Но строгий, полный серьёзности взгляд Тоши говорил об обратном. И тогда, заметно побледнев, без тени улыбки в глазах Урахары отразилось сожаление и грусть. Будто извиняясь, владелец магазина опустил голову и проговорил:

— Пройдёмте внутрь, думаю, нас ждёт долгий и тяжёлый разговор.

И тогда Тоши поведала свою ироничную историю сорока лет, историю Тауры и Кейко, показанную Данталионом. Все чувства, эмоции, страх, боль, счастье, радость, какие только они могли испытать за пронёсшийся в мгновение век.

Урахара Киске слушал, не смея прервать синигами-беглянку, рядом сидящая с ним девушка, в которой Тоши узнала из воспоминаний Тауры — Йоруичи — не проронила ни слова, лишь отстранённо смотрела в пол.

И только когда Тоши закончила повествование, Урахара неожиданно склонился, проговорив:

— Я понимаю, что мои слова ничего уже не изменят. Но прошу меня простить, вы, ни в чем не повинная душа, оказались втянуты в эту грузную историю. Если бы…

— Не надо! — прервала Тоши, и Урахара удивлённо взглянул на неё.

Но Орикава, обворожительно улыбнувшись, дала понять, что всё в порядке.

— Душа Тауры наконец упокоилась, как и тридцать других.

— Я полагала, что Таура умерла, как и Кейко, из информации в обществе душ о её гибели. Я и представить не могла…. Но что намереваешься теперь делать ты? — Йоруичи, скрестив руки, тяжело вздохнула. — Под шумиху ты можешь попытаться вернуться в Серетей, как жертва. Но скорее всего суд 46 все равно…

— Я знаю, я не собираюсь возвращаться в Общество Душ, но… у меня есть к вам одна просьба.

— Просите всё, что угодно.

— Не могли бы вы открыть сейкамон, чтобы я проникла незаметно в Серетей?

— Но разве вы…

— Я хочу повидаться с одним человеком, было бы неприлично не оставить Айзену Соуске прощальный подарок.

В мире, что я создал, нет любви. Есть лишь съедающая меня самого едкая ненависть

Айзен чувствовал каждой клеткой сжимающие в игольчатые тиски путы, что запечатали на тысячелетие его тело. В мире, что он создал, нет места чувствам, даже ненависть, которая, казалось, должна съедать изнутри, померкла в пучине тихого громкого одиночества. Тишина давила, она словно зверь вцепилась своими клыками в глотку, вкушая стальной привкус крови. Всего какие-то тысячелетия, просто миг.

Соуске открыл глаза, на которые была наложена печать, но вопреки тьме его ослепил яркий дневной свет. Он проморгал от непривычки и чуть повернул голову. По идее, он не мог даже пошевелиться, но, тем не менее, спокойно смог размять шею. Глаза постепенно привыкли к естественному освещению, его окружало бескрайнее зелёное поле с редкими цветами. На опушке щебетали птицы, что взлетели в ярко-лазурное небо. Трава шелестела от беззаботно блуждающего ветерка. Айзен поднялся, смотря на руки, на которых таяли печати, он сделал шаг с его кресла-пут, отмечая, как приятно под ногами шелестит трава. Впервые Владыка заметил такие простые, обыденные, прекрасные вещи, которые находятся на расстоянии вытянутой руки, но их не замечаешь. Промелькнули огнём рыжие локоны, что исчезли за деревом напротив, и вновь появились. Звонкий мелодичный смех, который он слышал лишь раз. Тот самый искренний, который она подарила только ему, лишь раз. Соуске шел следом за ней, взглядом цепляясь за чёрные косодэ, за загорелые руки, что отталкивались от ствола дерева.

Ещё несколько быстрых шагов, и Айзен поймал уползающую всё это время от него змею в свою пасть, не так больно впиваясь в неё своими клыками. Он подхватил её за талию, прижав к себе, и закружил в беспечном танце под аккомпанемент её смеха.

— Соуске, пусти, — эхом разнёсся по полю голос Тауры.

— Я поймал тебя, моя маленькая змейка.

Таура откинула голову на его плечо, устремив лунный свет глаз в ясное небо.

— Соуске, скажи мне это.

Айзен рухнул на колени, всё ещё держа в цепких объятьях Мэй, словно боясь, что та растворится в его собственном бреду. Он взглянул в отражение водной глади озера, у которого они оказались. На его правой руке висел лейтенантский значок, вода рябила, он отвернулся, уткнувшись носом в рыжие пряди, что пахли утренней росой и, прикрыв глаза, прошептал то, что отрицал всю свою жизнь.

На губах Тауры всплыла улыбка, пусть ненастоящая, такая же, как она, но счастливая и благодарная, а губы горько прошептали: «Я тоже». Та, что будет длиться вечность в их личных тысячелетиях.

— Змее, сбросившей шкуру, не суждено стать змееядом, Айзен Соуске. Эта фраза стала эпитафией не только на могиле Тауры, но и на твоей мечте. Икар, что летел к солнцу, но спалил свои крылья. Вы были так похожи. Две змеи, что попытались оторваться от земли в клюве змееяда, даже не заметив, как ваша же сила вас и поглотила. Вы две стороны одной медали. Но я так и не смогла понять, кто из вас испытывал ненависть, а кто любовь. Но вы ведь тоже не знали, верно?

Тоши вложила занпакто обратно в ножны. В плаще, скрывающем реяцу, она покинул муккен, место заточения Айзена Соуске.

Тернистая стезя, что вела к открывающейся гарганте, ведущей в сакральный мир, покрытый пучиной неизвестности, сопровождался ветром, что, казалось, прогонял Тоши со старой территории в новый путь. Зев гарганты открывался под неспешный шаг. Зрачки на небесной лазури сузились, стоило Орикаве услышать голос Данталиона:

— Решила отправиться в мир пустых к тому арранкару?