Шрифт:
Жека снова заржал. А отсмеявшись, добавил:
— Дело в следующим. Мы тут во фри-шопе затарились, так что приступаем. Твой самурай пьет?
— Не знаю, — сказал Виктор.
— Ну и хрен с ним, — кивнул бритой головой Жека. — Пусть дома у себя своим вонючим сакэ давится. А у нас тут «Голд Лэйбл».
Он обернулся.
— Эй, пацаны, подтягивайтесь. Начинаем.
В салоне бизнес-класса свободных мест было предостаточно, поэтому «пацаны», «подтянувшись», заняли свободные кресла.
И началось.
Виктор не был большим любителем спиртного, но, действительно, если разобраться — когда впереди у тебя непонятное будущее, сзади — прошлое, о котором вспоминать лишний раз не хочется, а внизу, под относительно тонким стальным брюхом самолета, сотни метров пустоты, неизвестно откуда появляется желание вот так вот по-русски взять наполненный до краев стакан, и…
— Щас спою, — сказал Жека, покосившись на японца.
— А чо, можно! — обрадовался Санек с соседнего кресла. — Давай: «Такова воррровская доля…»
— Погодь, — оборвал его «Папа». — За дела да за масти мы дома споем. А здесь…
— Чо здесь? — обиделся Санек. — Типа в воздухе масти не канают?
— Не, Сань, канают без базара, но…
«Папа» наставительно поднял вверх татуированный палец и снова покосился на японца, невозмутимо листавшего свою газету.
— …здесь мы прежде всего русские пацаны, которые летят отдыхать в страну узкоглазых. Тех самых, кому наши деды в свое время конкретно вставили по самую помидоринку.
Рука японца, переворачивающая лист газеты, замерла на мгновение. Или это только показалось Виктору?
— И в честь энтого знаменательного события, — торжественно продолжил Жека, — давайте-ка, братва, вспомним одну хорошую песню.
И он затянул хорошо поставленным баритоном:
На границе тучи ходят хмуро, Край суровый тишиной объят. У высоких берегов Амура Часовые Родины стоят…Возможно, Жека просто куражился. Возможно, нарывался, подозревая, что японец знает не только свой родной с закорючками. Виктор ждал, что его попутчик не выдержит и кинется, — но ждал он напрасно. Японцу, похоже, разухабистая компания была глубоко до фонаря. После пары куплетов он абсолютно спокойно отложил газету, нажал на кнопку, отчего спинка кресла приняла почти горизонтальное положение и мирно отошел ко сну.
«Гады вы, — подумал Виктор. — Люди воевали, жизни клали, а вы песню об их подвигах распеваете, чтобы японца достать. Гады и есть».
Но устраивать разборки в самолете было неразумно. К тому же пел Жека неплохо. А японец не реагировал. Ну и ладно. Когда еще доведется русскую песню услышать? И Виктор слушал:
На траву легла роса густая, Полегли туманы широки. В эту ночь решили самураи Перейти границу у реки, —старательно выводили «пацаны», частенько путаясь в словах. Но на японца песня не произвела ровным счетом никакого впечатления. Он спал как убитый.
Квартет еще раз старательно вывел «и летели наземь самураи под напором стали и огня», но поскольку ожидаемого действия песня не возымела, то концерт как-то быстро сошел на нет. Взамен песнопений пошли разговоры-воспоминания о каких-то общих знакомых, о бабах своих и чужих, о каком-то «уроде», который «должен был по жизни, а как откинулся, так с воли ни разу семейку не подогрел».
До этого места Виктор еще кое-что понимал, но дальше, когда «пацаны» автоматически съехали на «блатную музыку» и разговор пошел о «красной зоне, в которой кум беспредельничает от балды великой и на воровской ход положил», тут Виктор «подвис» окончательно и после очередного «ну, погнали, братва, за тех, кто сейчас не с нами», почувствовал, что его тело медленно и плавно погружается во что-то мягкое, теплое и податливое…
— О! Смотри как пацана развезло! С двух стаканов всего! Непривычный что ли? А с виду крепкий…
Голоса плавали в каком-то другом измерении. В том же слегка смазанном измерении плавала лысая голова Жеки и щетинистые черепа его сотоварищей. Где-то далеко звенели стаканы, раздавался пьяный гогот, тоненько пискнула стюардесса, видимо, ущипнутая за какую-то из аппетитных выпуклостей, но все это было далеко, далеко, далеко…
Виктор очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он с трудом поднял чугунные веки.
— Слышь, братан!
Над ним нависал Жека.
— Слышь, тут такое дело. Короче, нам твой самурай конкретно мазу портит.
Голова Жеки занимала все обозримое пространство, а из его рта омерзительно несло то ли вчерашним, то ли уже сегодняшним перегаром, замешанным на шоколадном запахе только что выпитого виски.
— Ты это… доведи до него, чтоб он пересел куда-нибудь. Мест свободных полно, а Генке каждый раз через кресло как улитке тянуться в падлу.
Виктор с трудом повернул голову. Японец мирно спал в кресле, скрестив руки на груди.